Мария Метлицкая - Миленький ты мой

Бабка моя оказалась из неразговорчивых, всю дорогу молчала. Впрочем, вся дорога заняла минут десять, не больше. Наконец мы остановились у низкой калиточки, покрашенной в ядовито-синий цвет. Бабка долго возилась с ключом, и наконец мы вошли.

Участок был невелик, но очень ухожен: ветки у яблонь и вишен обрезаны, стволы побелены, кустарники накрыты марлей от жадных скворцов, огород был прополот – «ни соринки, ни травинки» – как говорила моя баба. Фиолетовыми цветками цвела картошка, желтыми – помидорные кусты и белыми – кустики с перцами. У забора уже розовела аккуратно подвязанная малина. Домик – тоже ядовито-синего цвета, с белыми резными наличниками и красной геранью, виднеющейся за беленькими занавесками, – был хоть и стар, но тоже ухожен. Во дворе стоял крепкий обеденный стол, врытый в землю, и рядом пара лавок. Хозяйская рука чувствовалась во всем.

Бабка отперла дом и кивнула:

– Входи!

У двери лежали чистые половики, сплетенные из старых тряпок. Такие коврики вязали и в нашей деревне.

Пол – свежепокрашенный – был еще чуть липковат. В сенях аккуратно стояла обувь – отмытая, чистая, как по линеечке.

Мы прошли на кухню – тоже чистенькую и даже нарядную: занавесочки в цветочек, блестящая клеенка на столике, сияющая двухкомфорочная плита.

В буфете – как все это мне было знакомо, чуть слезы не покатились! – рядком стояла посуда: «нарядная», гостевая – красные в белый горох грубые чашки и блюдца. Заварочный чайник с подвешенным к носику ситечком, несколько граненых стаканов и вазочка с пластмассовыми незабудками.

Я присела, а бабка поставила чайник. Такой же чайник был и у нас – огромный, литров на пять, темно-зеленой эмали и с узким носиком.

И тут почувствовала, как зачесалось в носу – верный признак моих близких слез. Я мотнула головой – никаких сантиментов! Это не мой дом и не моя баба!

Бабка тем временем налила чай и поставила блюдце со слипшимся мармеладом.

Потом она села напротив, подперла лицо руками и строго посмотрела на меня.

– Ну, всю правду сказала? – сурово спросила она.

Я усмехнулась:

– А я не на исповеди! И вы мне не поп! Что посчитала нужным, то и рассказала! – с вызовом ответила я.

Бабка тоже усмехнулась и кивнула.

– Как знаешь!.. Я живу тут одна – сын женился и съехал к жене на квартёру, – бабка так и сказала «квартёру». – Сын хороший, положительный. Шофером работает. Большого начальника возит. Жена… – бабка задумалась и вздохнула, – жена неплохая. В магазине торгует. Дочка у них, Надька, внучка моя. Сын приезжает и поможает. Я уж одна не справляюсь… Комнату тебе я покажу – бывшая сынина. Телевизора там нету! – добавила бабка и сузила глаза.

– А мне он и не нужен, – улыбнулась я, – лучше книжки почитаю. У вас же здесь, в Л., есть библиотека?

Бабка кивнула:

– Есть, как не быть. Денег я с тебя много не возьму – они мне ни к чему, мне хватает. А вот если помочь попрошу… – тут она хитро сощурила глаза, – поможешь? Ты ж у нас своя, деревенская?

– Помогу, – просто ответила я. – А денег дам, когда на работу устроюсь. Подходит?

Бабка развела руками:

– Перетерплю! Не помру. Ну, допила? Тогда пойдем, покажу тебе хату!

Дом был простой, деревенский, обычный – пятистенок с сенями, кухонькой и двумя комнатами.

Мы поднялись на второй этаж – в «мансарду», как говорила Полина Сергеевна.

Комната была довольно большая, со скошенными стенами, с кроватью, столом, двумя стульями типа венских и старым, огромным кованым сундуком. Посредине комнаты торчала печная труба.

– Подходит! – кивнула я. – А зимой?

– А доживешь до зимы? – усмехнулась бабка и, не дождавшись моего ответа, сказала:

– Печка у меня золотая! Дед еще клал, знатный печник. Труба твоя кипеть будет! Еще попросишь бабу Мотю поменьше топить!

Так значит, бабку зовут Матреной. Уже какая-то ясность.

– Баба Мотя! – сказала я. – А готовить? Готовить у вас я могу? Кулинарить позволите? Что-то легкое и несложное, а?

Бабка Мотя махнула рукой:

– Да прокормимся! Ты об этом не думай. Я щей сварю бадейку или там супа какого. Картошки нажарю. Когда и петушка с тобой зарубим. По осени – кабанчика. Что тебе на кухне торчать, со мной задом тереться? Не мужики ведь! Две бабы поди!.. Или тебе такая еда – не еда?

– Еда, – ответила я, почувствовав вдруг, как сильно устала. Мне захотелось остаться одной, рухнуть на кровать и закрыть глаза.

Бабка, кажется, все поняла – видимо, была из сообразительных.

– Отдыхай! – сказала она и стала спускаться по скрипучей лестнице.