Николь Келби - Розовый костюм

В общем, ничего, что этот парень не из наших , писал отец, но только потому, что он сын Пег, а это понравилось бы твоей матери. Но ведь он даже не написал мне, не попросил твоей руки, а это уже сущее хамство. Видно, он другого роду-племени, чем мы. И для тебя жизнь с ним будет серьезным испытанием.

– Жизнь с тобой будет для меня серьезным испытанием, – сказала Патрику Кейт.

– Ну, это и так понятно. А еще что?

Кейт стала быстро читать дальше. В постскриптуме отец писал:

Ты, наверное, догадалась, что я стащил этот конверт? Да, это действительно так. Это в честь твоей грядущей свадьбы. Брак очень напоминает посадку на борт «Титаника»: сплошная радость, чудесные наряды, вкусная еда – пока не утонешь.

– А то, что дальше, тебе и знать не нужно, – быстро сказала Кейт, сложила письмо и сунула его в ежедневник.

Сейчас наверняка она знала одно: скорей фигурку младенца Христа настигнет смерть на церковном дворе, чем Патрик ее дождется.

– Может, нам ему позвонить? – спросил Патрик.

– Там сейчас два часа ночи.

– Да, правда.

– Вот именно.

Через полчаса, поскольку отец Джон так и не появился, Патрик начал вслух читать Кейт спортивные новости:

«Снова янки. Наши выиграли против «Балтимор Ориолс».

Роджер Марис, играя против Мантла, побил рекорд Рута, забив за сезон более шестидесяти мячей».

Значит, Марис забил свои шестьдесят! Мантл такого не может. Возможно, это вообще его последняя игра. Стар стал.

Патрик оторвался от газеты и посмотрел на Кейт.

– А знаешь, Рут ведь был когда-то второстепенным игроком в лиге и играл за «Балтимор Ориолс». – Патрик уже не раз рассказывал ей о Руте; например, как после удара Рута мяч вылетел за пределы стадиона «Дикман Овал». Он всегда старался развлечь ее интересными байками.

– Ты действительно хочешь на мне жениться? – спросила Кейт.

Патрик тут же отложил газету. Он, этот поэт-мясник, который назвал автомобиль в честь матери Президента, который каждое воскресенье после мессы играл на гитаре, мечтая получить в награду вкусный пирог, посыпанный нежной хрустящей крошкой, который всегда был таким жизнерадостным, что не стеснялся казаться ни чересчур сентиментальным, ни чересчур веселым и не боялся спеть в полный голос, если песня была подходящая, – этот большой человек вдруг показался Кейт каким-то невероятно хрупким.

– А ты пойдешь за меня?

Дверь тут же отворилась, и отец Джон спросил:

– Ну что, готовы?

Вот уж действительно еще один хороший вопрос!

– Еще нет, – ответила Кейт.

На этот раз Патрик и Кейт, войдя в ее крошечную квартирку, повсюду зажгли свет. На кухне по-прежнему высились стопки «гробиков» с платьями, отвергнутыми Мэгги. Стопки были по пояс, а «гробики» сложены в хронологическом порядке. Молнии, пуговицы, кружева и прочая швейная мелочь в стеклянных банках казались яркими, как пойманные светлячки. Скатанные в трубку и поставленные на попа куски шелка двадцати оттенков лунного света были похожи на призраков.

– Очень похоже на комнату в «Chez Ninon», где вы храните остатки тканей, – сказал Патрик.

– Отчасти.

– Так мы именно поэтому здесь оказались?

– Если я, чтобы стать твоей женой, должна понять тонкости ирландского мясницкого искусства, то и ты не можешь стать мужем мастерицы из ателье, не понимая, почему она так любит свою работу.

– Но моя мать…

– Она не любила эту работу.

– Но ей она нравилась.

– Это совсем другое.

Да, это действительно было так. Просто до сих пор Патрик этого не понимал и никогда не сознавал, что Кейт совсем не такая, как его Пег.

– Извини, – сказал он так прочувствованно, что она поняла: он вовсе не хотел ее обидеть. Он – просто парень, который любит девушку.

– Ничего, я уже все забыла.

Розовое букле по-прежнему лежало на столе, завернутое в тонкую бумагу. Кейт принесла с прикроватного столика настольную лампу, поставила ее рядом со свертком и направила свет прямо на него. Затем надела белые хлопчатобумажные перчатки и осторожно развернула бумагу, показывая Патрику розовое букле.

– Понимаешь, это не просто шерсть, не просто «овечьи волосы», как ты выразился. Эта ткань обладает собственной жизнью, – сказала Кейт и начала поворачивать кусок ткани, показывая, как играет свет в переплетении нитей разного оттенка. – А еще у каждой ткани есть свой голос. И если быстро провести по ней рукой, можно услышать, как она поет. Но поют не только сами нити, поет жизнь, что таится в их переплетении. Это песнь тех, кто пасет овец, и тех, кто стрижет их; и тех, кто мечтает придать нити оттенок цветущей вишни или падающей звезды, а потом с помощью алхимии и точного расчета создает на ткацком станке красоту. Это песнь тех, кто натягивает основу и уток, кто их переплетает, это песнь их жизни, потому что часть этой жизни – часть жизни всех этих людей – потрачена на то, чтобы в итоге сотворить такую прекрасную вещь, при виде которой просто замирает сердце.