Петр Дедов - Светозары

— Дак, на работу пора бы, — неуверенно заговорил он. — Зерно на току, бачь, веять треба, а то греться бы не начало…

— А помоложе кого не нашел? — хриплым мужским басом спросила Федосеиха. — На мне одной свет клином сошелся?

— Почему на тебе одной? И других кликать буду.

— Вот и кличь свою женку, — отрезала Федосеиха и снова взялась за цеп.

— И женка моя пойдет. Нельзя так, Прасковья Карповна! — не отступался бригадир. — Хлеб треба государству сдавать, а кто же робить будет?

— Ты! Ты работай! — резко обернулась Федосеиха. — Мои мужики головы на войне сложили, а ты ходишь тут, как боров, командуешь бабами.

— Так и я ж воевал, — смущенно забормотал дядя Яков. — Я ж тоже весь израненный, и яка ж моя вина, шо остался в живых?.. Нельзя так, Прасковья Карповна! И трудодни зароблять треба. Шо ж ты, без хлеба думаешь зиму зимуваты?

— Трудодни зароблять?! — взвилась Федосеиха. — А на кой они мне ляд, твои палочки! Ими огород не загородишь, а хлебушка на те трудодни мы забыли, когда и получали. Вот он, хлебушко наш! — она с остервенением пнула кучу гороховых плетей. — Осыпаться начал. Осыпется на грядках — и зубы на полку клади…

— Э-эх, люди! — дядя Яков махнул рукой, и мы двинулись к следующей избе. Раньше я не слышал от него этого горестного восклицания. — И скажи ж ты, сколько в человеке накопилось злобы, — рассуждал он. — Аж трясется вся, як в лихорадке, коли побачит живого мужика, якого на фронте не убило. Ей треба, шоб мы все там полегли…

Сегодняшний «подворный обход» пользы приносил мало. У Дуньки Рябовой обожралась на зеленях и была при смерти корова, бывший бригадир Илюха Огнев, коловший во дворе дрова, как увидел нас, так бросил топор и загнусил, что уже «цельну неделю в лежку лежу с ревматизьмой».

Безотказная трудяга Мокрына Коптева только начала копать картошку в своем огороде.

— Это ж на сколько тебе одной здесь работы? — спросил дядя Яков.

— Дак, дня на два, ежелиф с темна до темна, — тяжело разогнулась грузная Мокрына. — Да оно бы ничо, да вот кизяки у меня ишо не прибраны и коровенке сена с поля не вывезла… Ну, да успеется. Счас позавтракаю и прибегу на ток.

— Ты когда последний раз оставалась дома? — спросил бригадир.

— А и не припомню, — улыбнулась Мокрына. — Кажись, весной о прошлом годе, когда ноги промочила и в горячке два дня провалялась. До войны-то хоть в воскресенье не робили, а счас…

— Ну, шо ж с тобой делать, Мокрына? — почесал в затылке дядя Яков. — Картоха не копана, сено и кизяк не прибраны, а не сегодня-завтра белые мухи полетят… Ладно, оставайся зараз дома, обойдемся без тебя.

Дед Тимофей Малыхин, старый дружок моего покойного дедушки Семена Макаровича, когда мы к нему пришли, все отворачивал от нас свое рябое, побитое оспою лицо, все вилял глазами по сторонам.

— Вот же беда какая стряслась, якорь тебя зацепи, — гудел он. — Как же ш мене, паря, быть — и ума не приложу. Да кум ко мне из деревни Лукошиной собирался нонче подъехать. На базар в райцентр направился и мою овцу обещал прихватить. Вот незадача, язви тя в душу… Уйдешь на ток, а он — вот он…

— Чуешь, Серега? — спросил меня дядя Яков, когда вышли мы с Тимофеева подворья. — Чуешь, чем все это пахнет? А пахнет все это бедой. Уж коли такой честный работяга, як Тимоха Малыхин, юлить начал, до базару очи повернул — добра не жди. В чем же, ясно море, загвоздка, га?

Подходя, мы видели, как Таскаиха, делавшая что-то во дворе, торопливо нырнула к себе в избу. Ставни в избе были закрыты. Двери тоже оказались на запоре.

Дядя Яков постучал в двери сначала кулаком, потом ногой, — в избе мертвая тишина. Подошли, открыли в одном окне ставню. Внутри темной комнаты ничего не было видно.

— Ото ж заховалась, стерва, — сказал дядя Яков. — Хитрая, як лиса.

— Вызвать ее в контору да всыпать как следует, — не выдержал я.

— Нельзя-a, — раздумчиво протянул бригадир. — Коняку треба погонять не кнутом, а овсом. А коли овса немае, надо другой подход искать. А то, скажут, хорош слуга народа, шо кулаком по столу громыхае на людей.

Тут надо пояснить, что на недавних выборах в местные Советы дядю Якова избрали депутатом нашего сельского Совета. День выборов был праздничным и шумным. Говорят, в райцентре кандидатов в депутаты, а также передовиков сельского хозяйства катали на самолете. У нас в деревне до такого ошеломляющего события дело не дошло, зато мы смогли снарядить настоящую тройку с бубенцами. На тройке катали опять же передовиков, которые громко пели частушки, а подвыпивший дядя Яков подыгрывал им на своем баяне. Вот тогда-то, в день выборов, представитель из района и назвал впервые кандидата в депутаты Якова Гайдабуру слугой народа. Дядя радовался, как ребенок, и всенародно поклялся быть слугою верным и преданным.