Михаил Лайков - Успеть проститься

— Ждал тебя, — сказал Геник, открыв дверь Адаму. — Раздевайся. Трусы можно оставить.

Он принял Адама как свидетельство аномального случая, которое надо исследовать и классифицировать. Он обследовал Адама медной рамкой, сфотографировал в инфракрасном освещении, а когда достал какие-то штучки, похожие на орудия пытки, Адам понял, что надобно, пока не поздно, бежать отсюда.

— Я вижу, ты согласен уже отдать свою бабу, — встретил его Епинохов.

«Так плохо выгляжу?» — был обеспокоен этим вопросом Адам.

Откровенного разговора с Епиноховым не получилось. Хранитель древностей хотел говорить только о каменной бабе, к тому же в их разговор вмешался юродивый Алеша, который въехал в музей прямо на велосипеде, с мешком мусора.

— На! — вывалил он свой мусор перед Епиноховым.

«С чего же начать?» Какое-то беспутье было в его мыслях. Растерянность чувствовал Адам перед лицом тайны. Сокровище могло быть схоронено в любом месте города, под любым камнем, деревом, домом. Тайна его захоронения была как соль, растворенная в море, — везде, в каждой капле, и нигде, чтобы взять хотя бы щепоть ее. Все в городе глядело на Адама загадочно, двусмысленно, тая в своем молчании не то неслыханное откровение, не то насмешку. «Может, мне с кладоискателями поговорить? Все-таки у них практический опыт. Хотя… К чему бы он меня приобщил, этот опыт неудач и разочарований? Что бы я узнал у того же Воробьева? Как искать в перепревшем дерьме пуговицы от кальсон. Не то, все не то… Тут обыкновенные способы не годятся. Нужно что-то другое. Можно попросить у Воробьева „Фишер“, а что дальше? Не облазишь ведь с „Фишером“ весь город».

Едва вспомнил Адам про Воробьева, глядь — а он уже здесь, идет ему навстречу, машет рукой приветственно. «Ну так и быть, спрошу о „Фишере“».

— Зачем он тебе? — не отказал с ходу, но и не пообещал Воробьев.

«Может, и незачем… Ты мне скажи сначала, на какую он глубину действует?»

— А что случилось? — забеспокоился Воробьев. — В чем дело-то? Что искать собираешься?

Адам никак не ответил на его вопросы. Воробьев забеспокоился сильнее. Молчание Адама было не просто немочь, немота, а умалчивание чего-то. Адам молчал многозначительно, надменно, снисходительно к нему, Воробьеву. «Ой, что-то знает! О „Фишере“ не зря он спросил, не зря».

Воробьев, как всякий кладоискатель, был подозрителен, мнителен, ревнив к чужим успехам. Красноречивое молчание Адама возбудило в нем любопытство неодолимое. Они распростились, однако Воробьев направился не своей дорогой, а вдогонку Адаму, следя за ним незаметно. Слежка эта кончилась у дома Адама, где Воробьеву пришлось отстать от своего поднадзорного, и отстал он, не зная, что думать. Так странен, извилист, непрям был путь Адама, словно это пьяница возвращался домой. Адам то останавливался на улице без всякой причины, размахивая руками как бы в разговоре сам с собой, то припускал бегом, он то замечал приветствия встречных знакомых, то, вводя их в недоумение, совершенно не замечал, а при переходе через улицу не заметил и машину, которая чуть не сбила его. Он кружил по городу, но не заглянул ни в один магазин, ни в одну пивнушку. У рынка в его карман залез воришка, Адам в это время думал о чем-то, неподвижный, как столб. А войдя в свой дом, он закрыл за собой дверь на задвижку. И задернул занавески на окнах. Это было очень не похоже на Адама, который ни от кого никогда не закрывался.

И человеку, менее Воробьева любопытствующему к чужим делам, стало бы досадно перед закрытыми от него дверьми и окнами. С досады Воробьев разломал веник, валявшийся на крыльце, и вышел из калитки никем не замеченный.

Адаму в жизни мало кто из людей помогал по-настоящему полезными советами, до всего он доходил собственным умом и чтением книг. Ни в милиции, ни у Геника, ни у Епинохова он не узнал ничего, что пригодилось бы ему, и решил обратиться к испытанным друзьям — книгам. В его библиотеке нашлась одна подходящая книжка — о легендарных кладах, о знаменитых кладоискателях. Он когда-то ее купил, незнамо для чего, поставил на полку, забыл, а все-таки книжке пришел черед. Адам читал ее, и многое в жизни и судьбе прославленных кладоискателей перекликалось с его жизнью и судьбой.

«Но ветры, течения и судьба опять были против него…» И против Адама было все на свете. Он находился, пожалуй, в еще более отчаянном положении. Что ветры и течения, если знаешь, куда плыть! А вот попробуйте-ка преодолеть мертвую зыбь неизвестности, штиль неведения. Адаму не надо было спорить с пространством, искомое им сокровище залегало где-то рядом, где угодно рядом, может быть, вот тут, под фундаментом его дома, но в том и заключалась сложность, что нахождение чего-то в каком угодно месте равнялось его отсутствию повсюду. «Labor omnia vincit improbus — упорным трудом можно добиться всего, — вспомнил Адам из мудрости, накопленной человечеством, и горько усмехнулся. — Трудом и упорством можно одолеть море и сушу, но что они перед тайной!» Адам знал, что такое истина и чего она стоит. Он знал, что такое ложь и как ею пользоваться. Но что такое тайна, как к ней подступиться, этого он не знал. Здесь не только труд, но и усилие мысли, может статься, ничего не значило. Ложью надо было уметь пользоваться, истиной — обладать, а тайной… В какой связи с тайной он мог находиться? Было слово, но оно давно не посещало Адама, оно порхало где-то там в вечерних сумерках его памяти, не вылетая к свету.