Бенедикт Велльс - Конец одиночества

Апрель 2012 года, совместное празднование Пасхи за два с половиной года до моей аварии. Крыши домов на нашей улице сверкали в лучах послеполуденного солнца медным блеском, в воздухе витал сладкий аромат свежей выпечки. За обедом Марти пытался рассмешить шутовскими гримасами моего сына, но это была безнадежная затея. В свои четыре с половиной года Винсент отличался большой сдержанностью, а мой брат отнюдь не был прирожденным аниматором.

После сладкого дети искали пасхальные яйца, спрятанные Эленой по всему дому. В обществе малышей Элена всегда расцветала, так что я часто и с охотой наведывался к ней с детьми. Но временами я заходил в ее приемную один. Эти посещения начались, как только я узнал, что скоро стану отцом. Причиной была моя неуверенность в способности справиться с этой ролью. Во время наших сеансов Элена говорила мало и только слушала мои размышления о затаенных страхах и боязни опять все потерять. Видя меня насквозь, она по большей части не высказывала этого в словах. Достаточно было одного дружеского и строгого взгляда с ее стороны, чтобы я понял, что она хочет сказать. Я все отчетливее понимал, чего искал и что нашел в ней Марти. Элена была корректором, она чутьем улавливала, когда ты сбивался с правильного пути, и с мягкой настойчивостью возвращала тебя обратно.

Тони в Мюнхен не приехал. Я решил, что лучше не спрашивать о нем сестру. В то время Тони, подцепив на представлении какую-нибудь женщину, делился потом с Лиз впечатлениями, рассказывая ей все до мельчайших деталей, и они вместе этим забавлялись. Лиз прислонялась к его плечу, брала его за руку и давала ему ласковые имена. Но дальше этого дело не шло. Когда же Лиз сама заводила очередного поклонника, она почти переставала общаться с Тони. «Садистка и мазохист», – сострил как-то мой брат, но, по существу, это не было шуткой.

Луиза подбежала к тетушке и уселась к ней на колени. Как в каждый свой приезд из Берлина, Лиз торжественно объявила, что тоже хочет детей. Ей было в это время уже сорок два года, и я думал, что вряд ли она станет матерью.

– Вот и мне надо точно такую же, – сказала Лиз. – Лучше не бывает.

Она поцеловала мою дочь в головку, обе лучезарно заулыбались.

Но хотя моя сестра и делала вид, будто наслаждается семейной жизнью, в Мюнхене она не выдерживала больше двух-трех дней. Помнится, и раньше, когда мы праздновали Рождество у тетушки, она непременно сбегала на какую-нибудь вечеринку, как только все начинало казаться слишком уж гармоничным и благостным, и я вспомнил высказывание Джека Керуака, висевшее у нее над кроватью, когда она была подростком: «Меня интересуют только сумасшедшие, те, кто ведет сумасшедшую жизнь, говорит сумасшедшие вещи, кто хочет всего и сразу, кто никогда не зевает, не впадает в банальность, а горит, горит, горит, как римская свеча в ночи».

В гостиной стоял хохот. На диване Альва и дети, прижавшиеся клубочком друг к другу. Она почитала им книжку, теперь они дурачились. Мне никогда не надоедало любоваться на Альву в роли матери. Она всегда находила верный тон и, в отличие от меня, точно знала, когда приструнить, а когда пошалить с детьми. Казалось, она хотела дать им все, чего недополучила сама. Дети ее обожали.

Я подошел к проигрывателю.

– Вот послушайте! – сказал я и на миг испытал то радостное замирание сердца, которое охватывало меня, когда я готовился показать брату и сестре что-то особенное. Я поставил альбом. Громкие звуки гитары. Бэк-вокал. Все взгляды обращены на меня.

– Что это, папа?

– Это Битлы, – сказал я. – «Paperback writer».

Луизе, кажется, понравилась музыка. Винсент же в совершенном удивлении покачивал ногой и слушал, подняв брови. Когда песня закончилась, он сразу сказал: «Еще раз!»

В тот день наши дети остались ночевать у Марти и Элены, чтобы мы вдвоем могли куда-то сходить.

– Мы сейчас смотрим фильм, а после я сразу отправлю их спать, – сказала Элена, когда мы вечером позвонили им. – Мы хорошо за ними смотрим.

– Да-да, в этом я не сомневаюсь. – Я едва не рассмеялся.

Положив трубку, я почувствовал на себе взгляд Альвы:

– Ты что?

– У тебя такой довольный вид. Расплылся прямо до ушей.

– Вовсе нет.

– Еще как расплылся. Вон, до сих пор еще видно.

Я взял ее за руку и порывисто притянул к себе:

– Наконец-то мы вдвоем! – я обнял ее за плечи. – Хочешь, оставим детей у моего брата, а сами пустимся в бега?

– Думала, ты никогда не спросишь!