Ольга Шамборант - Опыты на себе

И все же эта власть над людьми есть следствие возможной власти над недугом, над слепым роком, над естественным ходом событий, кто бы и что бы за ним ни скрывалось. Должен был умереть и выжил. Спасая тело, они дают дополнительный шанс на спасение душе, когда в едином порыве, бескорыстно и вдохновенно, прилагая все свои осознанные и неосознанные способности, они творят над распростертым – Чудо.

Медицина – это кафельный пол, клеенки в пятнах и клистирные трубки, с адски обыденной скукой встречающие вас и обещающие если не помочь, то побыстрее продвинуть по линии жизни. Это грохот колесницы за дверью палаты. Ужин везут. Врачи улетели.

Это пестрые казенные и стеганые домашние халатики абортниц на круглой вешалке перед страшной дверью, их вывозят грубо-озабоченно на каталке, как разломанных кукол (столько жизни было в волнении до и столько безжизненности – после).

Это потеря стыдливости, как в поезде, потому что болезнь – тоже ускоренный путь.

Это чеховская очередь к кабинету для бедных, и все тот же дух мази Вишневского, витающий среди обветшало принарядившихся на прием.

Это неутоленное и неутолимое желание вручить дело своей жизни, а вернее, смерти, в чьи-то надежные руки. И для этого они должны быть в резиновых перчатках (это – Облачение), а не для стерильности.

Скотоводство испытано практически всеми, если не по образу жизни, то начиная с первых строк. Стада пробудились, тучные стада, отары, библейский пейзаж. Пастух – одно плечо Казбек, другое плечо – Эльбрус, посередине – снежная папаха. Кто-то ведь видел и новорожденного жеребенка, – он стоит, качаясь. Кому-то повезло узреть сваленный зад верблюда, едва различимого и неправдоподобного на полустанке на фоне пустой земли и «саманных построек», – все одного цвета. Самое смешное зрелище – писающая овца. Но ее профиль древен, никакой, слава богу, эволюции. И «лицо коня», и профиль овцы, и взгляд коровы сразу в обе стороны, – греки, евреи, римляне. Величие, смирение, страх и мудрость, – одновременно.

И то грубоватое панибратство в отношении скота, которым грешат скотоводы, – след неуверенности в праве, а раз нет уверенности, надо пошучивать, поругивать, потрепывать.

«Авитаминоз с летальным исходом» – официальная причина уменьшения вдвое за зиму поголовья казенного скота. Раньше это, в основном, означало, что украли корма, а теперь – Ускорение – воруют и продают на мясо прямо телят и коров. Для тех, кто ностальгирует по былым удоям и настригам: в деревне, где уже никто не жил, оставался телятник и сосланная за притонодержательство из Костромы в сельскую местность (наказание) «телятница» со взрослой дочерью-дурочкой. Притонодержательство продолжалось. То ли вчетвером, то ли четыре дня, – пили, а телят пить не выводили, когда наконец вывели на речку (одна нога на одном берегу, другая – на другом), телята опились и сразу все 70 умерли, и их трупики, как рассыпанные спички, лежали вдоль речки. Сейчас коров пасут «беженцы» – по виду из тюрьмы.

…В темноту сарая: «Валентина Егоровна! Я деньги за молоко принесла». В.Е.: «Положи там, только больше не клади, я тебя знаю». – «Так ведь я еще и творог брала». – «Творог – срать». – «Как же срать, на него столько молока ушло». – «Оно бы все равно пропало». – «А труд?!» – «Труд – хуй с ним». Умерла через полгода.

Когда в деревне паслась уже только одна корова, мы еще ходили, как по ковру. Не стало ни одной – трава по пояс. Сколько же на самом деле стоит молоко? Оно бесценно.

Иной раз кажется, что вся жизнь для некоторых людей проходит в сочинении адвокатской речи на Страшном Суде. Тут ведь что главное, факты не изменишь, не скроешь, можно попробовать подтасовать мотивы. Одна старуха купеческого рода, весьма далекая от христианского поведения в быту, садилась на даче за стол в саду, раскрывала Евангелие, – не читала, а просто сидела, полагая, что «Господь смотрить и видить , что сидить Глафира и читаеть Евангелие». На самом деле, это пример истинной веры, – Бога можно надуть, значит Он есть. Несколько сложнее дело обстоит с творчеством, которое в большой степени является жертвоприношением, но все же с некоторой надеждой просунуть наилучшую версию себя. Возможно, вся культура творится от страха смерти и Суда. Что и говорить, идея – конструктивная.

Страх перед Судом свойствен в основном мужчинам – среди образованных, и женщинам – среди необразованных. Забавно, что, живя, по существу, ужасной жизнью, в угаре вечной халтуры, с верещагинской пирамидой на совести, дурно-дурно живя, люди боятся какого-то еще, дополнительного Наказания. Мало им кажется ежедневной расплаты за грехи. Боятся другой логики, ног, «подобных халколивану», неизвестности? А там коррумпированные архангелы, особо не вникая и зная, что все грешны с головы до ног, а если не слишком порочны, то уж гордыни-то, гордыни… А потому можно прописать адские муки не глядя, ну, хотя бы за то, что цветы нерегулярно поливал(а), а что мать умерла в инвалидном доме, можно и не подколоть к делу, забыть. Все равно – приговор поглощает все. Хотя, кто мать сгноил, обычно очень пунктуальны с рассадой. Время-то одно, приходится выбирать, в чем схалтурить. А Суд – за халтуру.