Владимир Малик - Тайный посол. Том 2

– Друже мой! Холера ясная!.. Вот не ожидал встретиться тутай с тобою! – И только после того, как заметил недоуменный взгляд Карла Лотарингского и широкое, полное, добродушно улыбающееся лицо короля, понял, какое невероятное нарушение этикета допустил. Он покраснел, смутился, потом вытянулся в струнку и пробормотал: – Прошу прощения у вашей ясновельможности… Такая неожиданность – друга встретил… – И снова смущенно умолк.

В ответ Собеский громко рассмеялся.

– Друга увидел – и про короля забыл! Вот это я понимаю – дружба! Ха-ха-ха!

У Спыхальского теперь пылало не только его обветренное лицо, но и уши побагровели. Казалось, даже усы занялись малиновым пламенем.

Собеский захохотал еще громче – он любил посмеяться, – но вдруг стал серьезным.

– Ну вот что, панове, не будем терять время! Не позже чем завтра утром я должен знать, свободны ли от турецких войск западные подходы к Вене, можем ли мы их занять. Это будет выгодная позиция для нас… Оттуда и ударим по врагу! Только бы вовремя прибыл Менжинский с казаками…

Последние слова поразили Арсена.

– Разве и казаки сюда придут, ваша ясновельможность?

– Да, я жду их с минуты на минуту!

А Спыхальский добавил:

– Сам Семен Палий ведет их!

Два дня длилась переправа.

В обеденную пору восьмого сентября последний солдат союзнической армии перешел на правый берег Дуная.

Со стороны Вены доносилась глухая канонада. Долетал усиливаемый порывами ветра тысячеголосый людской рев – а-а-а! Было ясно – турки ведут еще один штурм осажденного города.

Все ждали приказа выступать. Но Собеский не торопился: стоял на высоком холме и в подзорную трубу разглядывал далекую дорогу за рекой – не идут ли казаки?

– Ах, Менжинский, Менжинский! Что же ты так запаздываешь? – приговаривал он с досадой. – Если бы только знал, как ты нужен здесь! Как мне не хватает сейчас казачьей пехоты!

Верховные военачальники союзников со своими штабами стояли поодаль и тоже смотрели на левый берег. Им было известно, кого ждет главнокомандующий и какое значение может иметь для исхода генеральной битвы эта помощь.

Но дорога была пуста. Ни души, ни облачка пыли вдали.

– Ах, Менжинский, Менжинский! – сокрушенно качал головой Собеский.

Подошел адъютант, тихо что-то сказал.

Король опустил подзорную трубу. Оглянулся.

– Где он? Давай его сюда!

К нему подвели усталого, грязного и оборванного Мартына Спыхальского.

– Ну что? – не отвечая на приветствие, спросил король. – Рассказывай!

Спыхальский стал во фронт.

– Ваша ясновельможность, мы обшарили всю местность от Дуная до самого Дорнбахского леса, что за горой Каленберг. И еще дальше… Нигде не встретили ни одного турка, ни одного татарина. Все силы Кара-Мустафа стянул к Вене. Сегодня с раннего утра штурмует город…

– Торопится… Хочет до нашего прихода взять его… – задумчиво сказал Собеский. – Тогда он развязал бы себе руки в тылу и в генеральной битве имел бы больше шансов на победу… Но и у нас тоже шансы немалые. Прежде всего то, что Кара-Мустафа не ждет нашего наступления так быстро.

Подозвав командующих союзными частями, король изложил диспозицию и отдал приказ войскам выступать.

Австрийские, саксонские и баварские части под командованием Карла Лотарингского двинулись вдоль Дуная, занимая левый фланг. В центре должен был стать граф фон Вальдек со своими франконцами. На правом фланге, в Дорнбахском лесу и в прилегающих долинах, – гетман Яблоновский с поляками.

Продвигались медленно, на ходу перегруппировывались в три линии, с резервом и обозами позади. Только на третий день, поздно вечером, так и не встретив сопротивления, вышли через Венский лес на обозначенный диспозицией рубеж.

Собеский со своей штаб-квартирой остановился на вершине горы Каленберг, приказал поднять большое красное, с белым крестом знамя и разложить костры – знак Штарембергу и всем осажденным, что союзники пришли на выручку городу. Защитники Вены высыпали на валы. С колокольни Святого Стефана пускали ракеты, словно умоляли о немедленной помощи.

Не дожидаясь, пока жолнеры поставят шатер, Собеский приказал разостлать на земле походную постель и лег спать. Долго не мог сомкнуть глаз – не оставляли мысли о завтрашнем дне, о предстоящей битве. Знал, что Кара-Мустафа тоже готовится к ней, и пытался предугадать его замыслы.

Чтобы отвлечься, стал думать о королеве, своей любимой Марысеньке: перебирал в памяти совместную с нею жизнь и убеждал себя в том, что не так уж и несчастлива она была. Правда, злые языки болтают о Марысеньке всякое… Она и теперь, находясь замужем, позволяет себе влюбляться в других, хотя бы в того же Яблоновского…