Roger Peyrefitte - Особенная дружба

На следующий день Жорж благословил ту верхнюю часовню в галерее, которая издавна была предметом его проклятий: Александр находился там, прислуживая на мессе отцу Лозону. Отец, конечно же, создаст условия, чтобы защитить Александра от дальнейших унижений, ибо это было необходимо потому, что покаяние еще не отменили.

Небеса благоприятствовали, и священник не задержал мальчика после службы, чтобы допросить его! Если отец Лозон уже был осведомлён о заявлении Жоржа, и поговорит об этом с Александром, то Александр может всё разоблачить. Важно, чтобы он как можно скорее оказался в курсе официальной версии. Жорж планировал написать записку во время занятий после мессы, а Люсьен до завтрака оставил бы её в ящике Александра в трапезной.

Жорж начал писать записку, когда ему сообщили, что отец Лозон зовёт его к себе. Будучи раздосадованным, что не успевает закончить записку, он в спешке вышел из комнаты, чтобы как можно скорее вернуться.

У двери Отца он услышал, как тот с кем–то разговаривает. Кто может быть там с ним?

Это был Александр. Вероятно, он только что пришёл, ибо стоял; вероятно, он еще ничего не знал, потому что выказал изумление, когда в комнату вошел Жорж.

Отец заставил их сесть лицом друг к другу, по краям стола. Лицо Александра ничего не выражало, но, казалось, слегка расслабилось в желании подмигнуть, внушаемое ему Жоржем. Если бы только он вспомнил совет Жоржа — не противоречить ничему из того, что скажет Жорж, и понял, что тут появился новый шанс выкрутиться!

— Я послал за вами сегодня утром, — заявил отец Лозон, — для того, чтобы сказать вам кое–что об отношениях, которые возникли между вами и без моего ведома.

Он сделал паузу, созерцая «Поклонение Агнцу», и обратился к Жоржу.

— Монсеньер настоятель рассказал мне перед медитацией об исповеди, которую вы проделали прошлой ночью. Я удивлен, что со случившимся, вы, в первую очередь, не обратились ко мне.

— Отец, я подумал, — сказал Жорж, — что это было больше вопросом дисциплины, чем совести; и поскольку оно касается двух мальчиков, не принадлежащих к одной школе, я решил не поднимать это дело раньше монсеньора префекта.

— Для вас, пожалуй, это было не больше, чем вопрос дисциплины; но это, к сожалению, это становится вопросом совести нашего юного друга.

Отец Лозон посмотрел на Александра, который оставался безразличным, по крайней мере, внешне.

— Вы, продолжал он, — только пошутили, но он воспринял вас всерьез. Вы использовали выражение «ласковый голос»; он послал вам поцелуи, вы понимаете меня, поцелуи!

Отец сопроводил эти слова коротким суховатым смешком, напомнившим Жоржу смех Блажана, которым тот сопроводил свои замечания насчёт поведения Андре. Александр, с выражением возмущения, покраснел до корней волос. Жорж немедленно высказался ироничным тоном:

— Поцелуи? В самом деле? Почему бы не шоколадные медальки?

От этого Александр рассмеялся, но смех его весьма отличался от смеха священника; это был триумфальный смех, в которые Жорж ощутил тайное tu quoque [И ты тоже!]; его воскрешение из вчерашнего свидания между ними стало как бы еще одним их поцелуем.

— Ну, очевидно, лед тронулся, — заметил отец Лозон, улыбаясь. — Шуточное замечание добилось большего, чем все мои выступления. И это подтверждает мое убеждение, что на самом–то деле между вами двумя ничего не было, кроме несерьезности.

— Смех ребенка — это язык его души. Испорченные создания никогда не смеются. Вы показали, слава Богу, что вы всё ещё дети. В то же время вы поймёте — это знание будет не слишком дорого куплено — огромнейшие недостатки и непристойности подобных неправильных отношений. Все, что делается скрытно, почти всегда приносит проблемы.

— По сути, на самом деле я никогда не был особо обеспокоен этим юным негодяем — я слишком хорошо его знаю. Но его маленькая голова произвела из кротовой норы гору, истинная история из басни. Если бы он с самого начала назвал имя своего корреспондента, все сразу бы пошло мирным путем. С другой стороны, мне не хочется думать, каков мог быть исход, если бы его корреспондент не вмешался.

— Однако, все, что остается господину Александру, так это принести свои очень скромные извинения монсеньору настоятелю.

Александр снова вспыхнул; было ясно — он думал, что от него требуют слишком многого. Но Жорж кивнул ему, чтобы он согласился.

И Александр, должно быть, понял тогда, что может извиниться, сохранив своё моральное превосходство; уступить, оставаясь непобежденным.