Roger Peyrefitte - Особенная дружба

Поезд только что отошёл от станции С.; в нём где–то должен был сидеть юный Мотье. У Жоржа появился соблазн посмотреть, где именно, но он не стал выбираться из своего угла. Он был уверен в присутствии того мальчика; это проявилось в нарушении его собственного состояния. У него не получалось слушать то, что говорил Люсьен — что–то насчёт того рокового стихотворения, которое, по–видимому, он не никак мог вспомнить, сохранив гораздо меньше, чем потерял. Он продолжал говорить о своем намерении избавиться своих благочестивых трудов, передав их разным одноклассникам. Мало–помалу, приятные чувства, переживаемые Жоржем, начали менять свою природу. Он вдруг испугался силы своей страсти: по сравнению с ней, та, что была между Андре и Люсьеном показалась ему пустяковой. Он стал бояться не того мальчика, а самого себя. У него появилась надежда, что мальчика нет в поезде, и что тот не собирается возвращаться в Сен—Клод. Эта мысль показалась ему отвратительной; но разумной. Он попытался избавиться от надежд на эту дружбу, уповая, что она никогда не расцветёт; словно опасаясь, что она создаст осложнения гораздо более серьезные, чем те, которые испытали Андре и Люсьен.

На пути от станции до школы к Жоржу подошёл Морис, поблагодаривший его за письмо. Тот, кому на самом деле предназначалось это письмо, бегал и играл в стороне от них: лепил и бросался снежками, забредал в сугробы, скользил по льду замерших канав — безусловно, совсем не подозревая о мытарствах, которые, по возвращении в колледж, возможно, были припасены для него.

Как было сказано в своде правил, всё сообщество колледжа собиралось в юниорской студии, дабы «выказать почтение монсеньёру Настоятелю и господам профессорам». Мальчик из формы философии [один из старших классов колледжа] прочитал официальное приветствие, на которое настоятель ответил словами девиза бенедиктинцев: Ora et Labora [Молись и трудись, лат.]. Жорж увидел среди младшеклассников мальчика, чей образ владел его душой: тот находился в дальнем конце четвертого ряда. Он мог видеть его только сзади, и, время от времени, в профиль: этого было достаточно, чтобы обрадовать его. Настоятель сказал:

— Молитва никогда не встанет на пути труда, поэтому мы даём вам возможность молиться так много, как только это возможно. Время, которое мы посвящаем Богу, никогда не уходит впустую. Когда святой Раймунд Ноннат, будучи всего лишь простым пастухом, молился, ангел следил за его стадом и отгонял волков.

Они пошли на вечерню в церковь. Жоржу не терпелось: вдруг там изменились места мальчиков младшей школы. Он благословил небо, когда юный Мотье встал на колени на том же самом месте, как в последний день прошлого семестра.

Литургические орнаменты на этот были белыми [В богослужении римского обряда литургические цвета меняются в соответствии с годичным циклом литургического года; при служении особых месс, и во время совершения некоторых таинств. В настоящее время используется пять основных цветов — фиолетовый, белый, зелёный, красный и чёрный, и несколько дополнительных — розовый, голубой; а также белый с золотым и серебряным шитьём. В прошлом использовались жёлтый и «пепельный» цвета], но это первое приветствие Нового года ничем не уступало первой мессе в октябре: цвет любви по–прежнему доминировал. И не только из–за красной, как обычно, лампочки над алтарем; на время праздников ясли были устроены в нефе, и лампы, освещавшие их, тоже были полностью красными. Это напомнило Жоржу отрывок из «Песни Песней», скопированный им в свою записную книжку: «Ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный». Разве «любовь» и «дружба» — не одно и тоже? В стихотворении Ферзена «Ami» и «Amour» [Друг и любовь, амур, купидон, фр.] тоже были связанны. И Рождество, прославляемое школой, тоже было полно любви. Святой Дух был «Духом любви» — Жоржу вспомнился гимн, прозвучавший на первой службе первого семестра. Лишь в немногих лекциях и проповедях Уединения не содержалось какого–либо намека на любовь. У Жоржа это слово вызывало улыбку; но сейчас он понял; не зря оно так щедро используется его наставниками.

Да, именно в тот момент, среди гимнов, огней и ладана, он избавился от последнего из своих страхов. Он поклялся покорить его, мальчика, ниспосланного ему судьбой; вызов живительной красоты.

На следующее утро он был удивлен, когда тот мальчик, ради которого он оделся и с особой тщательностью причесался, не объявился на своем месте. Он увидел его в одном из других алтарей, где тот прислуживал на мессе Отцу Лозону. Ему вспомнилось, что Морис делал тоже самое для преподобного в течение нескольких недель перед каникулами. Но такое было делом исключительным, и, вероятно, младший брат будет выполнять эту службу всего лишь день, или, самое большее, неделю.