Roger Peyrefitte - Особенная дружба

Он почувствовал, что более чем когда–либо, отдалился от своих родителей. Они принадлежали к тому же миру, что и его школьные учителя — миру, который запрещал его дружбу. Александр был прав: им отказали в праве на любовь, потому что они были детьми. На бульваре Жорж отвел глаза, чтобы не видеть священника, шедшего ему навстречу, священника с видом сознательной кротости и руками, засунутыми в рукава рясы. Ни мужчины, ни женщины не интересовали его: взрослые казались ему лишенным либо загадочности, либо красоты. Он решил, что во время своей прогулки будет смотреть только на детей: и он использует их лица, чтобы составить своего рода гирлянду вокруг лица Александра, соорудив таким образом живую корону в его честь.

Теперь, когда начались каникулы, на улицах не было недостатка в мальчишках; и Жорж находил их лица малопривлекательными. Мальчик, к которому были прикованы его мысли — всего лишь воспоминание — затмевал их всех, как это случилось на самом деле, когда он неожиданно появился днём на берегу реки. Жорж изучал позы и движения всех встреченных им мальчиков: один из них, худощавый, на ходу поймал рукой муху; группа у фонтана брызгалась водой; ещё один сидел на скамейке и пел ради собственного удовольствия; а маленький велосипедист с безумной скоростью крутил педали — его щеки покраснели, глаза горели от гордости за свою скорость и розу, которую он держал в зубах.

Был ещё целый класс, выходивший из одной дневной школы. Их, по–видимому, еще не распустили; у них ещё не было награждения призёров.

Их семестр был длинным, завершаясь в день национального праздника — 14 июля. Жорж с удовольствием наблюдал за их манерой, отличавшейся от остальных — манерой носить ранец, частенько более причудливой, чем способы ношения амфор эфебами с фриза Парфенона; некоторые носили его на плечах, другие на затылке, спине или заднице, под руками, за ручку, вверх дном, склонившись вперёд или набок в попытке уравновесить вес своих книг. И эти мальчики, подобно Жоржу, тоже глазели только на себе подобных. Время от времени они переговаривались тихими, секретничающими голосами. Довольно долго они простояли перед витринами, обсуждая всё, что демонстрировалось в них. Затем остановились, чтобы понаблюдать, как проезжает автомобиль. Другая группа остановилась у киоска — купить комиксы. Их тотчас охватило лихорадочное желание приступить к чтению.

Двое прижались плечами к приятелю. А он, зажав ранец между ног, открыл комикс, и они втроём смеялись над тем, что читали. Четвертый же вынул из ранца какую–то романтическую повесть. Он добрался до своей двери, но, прежде чем открыть её, жаждал прочесть до конца страницу, которая тоже заставила его захохотать.

Все эти мальчики, смеющиеся одновременно, но по разным поводам, показались Жоржу одинаковыми, хотя поначалу каждый из них казался особенным. В глазах романтичного писателя они были невинными детьми; в глазах же Отца де Треннеса, согласно Святому Августину, они были детьми, чья невинность находилась под вопросом.

Жорж миновал свой старый лицей. Ему стало интересно: было бы для него лучше, если бы он не попал в Сен—Клод; но он отбросил эту мысль — одного воспоминания хватило, чтобы подобное показалось кощунственным. Помимо Александра, этот год в религиозной школе–интернате дал ему намного больше, чем несколько лет учёбы в лицее. И совсем не из–за ежедневных причастий, при всем уважении к настоятелю. А из–за вечного смешения духовного и мирского, бросающего свой особый отсвет даже на самые пустяковые вещи. И из–за непрекращающейся борьбы между мальчиками и священниками, достойной сравнения с борьбой христианина против целого мира. «Интенсивная духовная жизнь», шедшая там публично, взлелеяла другой вид жизни, более бурной из–за того, что она была скрыта от чужих вмешательств.

Сейчас Жорж был благодарен родителям за то, что они отослали его от себя: он любил их за то, что они послал его в этот колледж, где он познакомился с Александром и познал самого себя. Он вернулся оттуда с болью и тревогой, но повзрослевшим и познавшим мир. Он сетовал на потерю свободы; но этот год был первым годом его свободы.

Вечер оказался счастливее. Жорж сменил направление своих дум в сторону оптимизма — это был плод его долгой прогулки. Мальчики, которых он повстречал на своём пути, вернули ему уверенность. Александр находился в возрасте, когда носят школьные ранцы, когда можно читать комиксы, брызгаться водой из фонтана, носить в зубах розу. Этот возраст отрицал неудачи и не воспринимал никаких несчастий. Возраст, хотя и страстный, но все еще застенчивый. Поэтому Александр бросал вызов миру, но не осмеливался воспользоваться почтой до востребования. Кроме того, как заметил Люсьен, он, в конце концов, наверняка склонится и перед другими ограничениями, неизбежными в его ситуации. В том случае с его запиской, он конце концов, смирился со своими обязанностями и ограничениями на пасхальных каникулах, по сути, покорившись колледжу и отеческой власти. Он снова так поступит, тем более что теперь сам Жорж просит его об этом. Он поймет это новый призыв своего друга, как понял другой призыв, в комнате Отца Лозона, когда был склонен бунтовать от мысли просить прощения у настоятеля. Да, он достаточно силён, чтобы уступить.