Ян Росс - Челленджер

– Ариэль, может, хватит? Может, делом займёмся? Красной, так красной.

Теперь уже отвернулся я.

– Нет, ты послушай! Дело не в том, нравится мне или не нравится, а в том, что правильно, а что нет. Ты несколько недель рассказываешь сказки о том, как всё закончил, и вот мы встречаемся и оказывается, что ты даже кнопку не можешь сделать по-человечески! Элементарную кнопку! Как же так?! Одумайся, что ты творишь?! Кнопка Start должна выделяться, верно? Сразу бросаться в глаза! Так или нет? – Ариэль оседлал любимого конька. – Это не просто кнопка, а кнопка Start! Ключевая кнопка! Кнопка, которая…

По идее, в оформлении медицинской аппаратуры не принято без веского повода использовать красный цвет во избежание нежелательных ассоциаций, но какое это имело теперь значение… Перед внутренним взором в сочных подробностях предстала панорама получасовой дискуссии о расцветке кнопки Start. От этого зрелища стремительно темнело в глазах. Я попробовал подавить волну ненависти, но было поздно.

– Ариэль, ты совсем очумел?! – я не заметил, как оказался на ногах. – Пожалуй, если бы ты поменьше компостировал мозг своими маразматическими претензиями, я мог бы задуматься над тем, что кнопка Start тебе должна или не должна, и какого она цвета. Но пока мне ежедневно приходится выслушивать весь этот несусветный бред, о таких нюансах и речи быть не может. Семнадцать параграфов, ё-моё! Я пришёл показать проект, а ты не можешь обуздать свои шизоидные припадки?! Ты что куришь? Как ты умудрился такое удумать? Рабочего времени не жалко?! Расписал по пунктам, циферки проставил! Дел поважнее не нашлось?!

– Думаешь я развлекаюсь? – Ариэль медленно поднялся и наклонился вперёд, нависая надо мной. – Уверяю, ты ошибаешься!

– Да пошёл ты… сколько можно? – я махнул рукой и сел.

– Предупреждаю, я не намерен это терпеть. Если ты не отнесёшься к критике с должным вниманием и не примешь надлежащие меры, я буду вынужден…

– Ох, как ты задолбал…

– Учти, это последнее предупреждение.

– Вау… сколько пафоса, сколько драматизма! – я закинул руки за голову, ухмыляясь ему в лицо. – Браво! Брависсимо! Зрительницы падают в обморок от восторга и умиления. Не намерен он, видите ли, терпеть! Да не смеши меня, ты скорее руку себе отрежешь, если понадобится, чем меня уволишь.

– Илья, учти, я не шучу! – Арик грохнул по столу.

– Да, я вижу. Настоящая греческая трагедия. Гнев и ярость Минотавра. Ты ещё грохни кулаком, грохни, – я положил вытянутые ноги на соседний стул. – У тебя эф-фектно получается. Ты не пробовал в театре выступать? Твои истерики там куда как уместней.

– Убирайся! – гаркнул он, приобретая совершенно неописуемый цвет лица.

– Э-э-э… а как же последнее предупреждение?

– Во-о-он!

– Как так? Увольнение отменяется?

– Во-о-о-он!!!

– А зрительницы? Что ж с ними?

– Катись вон отсюда! – проскрежетал Ариэль сквозь стиснутые зубы.

Побелевшие пальцы вцепились в крышку стола, и в воцарившейся тишине послышался скрип прессованной стружки.

– Ладно-ладно, всё, ухожу. Чего ты разнервничался, ей-богу? – я резко встал и под испепеляющим взглядом Ариэля сунул подмышку тетрадь и лэптоп. – По-моему, блестящее совещание. Давно не получал такого удовольствия. Надо делать это почаще. – На прощание я помахал дымящемуся от ярости Минотавру. – Ах да, кстати, искренне благодарен за совет. Я прислушаюсь к твоим словам и хорошенечко подумаю, могу ли я, а главное, хочу ли я продолжать работать под твоим руководством.

В комнате было пусто. Контуженные звуковой волной, сотрудники сочли за лучшее эвакуироваться, не дожидаясь кровавой развязки. Я осмотрелся в поисках мишени для вымещения клокотавшего бешенства, и на глаза попалась как нельзя лучше подходящая для этой цели Personal Task Board. Выдрав с мясом из гипсовой панели, я разбил её о колено и сунул обломки в урну.

Первым позывом было разбить всё вдребезги – в лучших моих традициях. Перед внутренним взором назойливо мельтешили сцены увольнения по собственному желанию, сочинялись обличительные речи, одна красочней другой и вскипала подогреваемая ими злоба. Копившаяся месяцами фрустрация требовала выхода, и я, смакуя подробности, представлял картины моего торжества и Арикова раскаяния. Раздавленный осознанием глубин собственной вины, он буквально ползал на коленях и вымаливал прощение, но ответ был неизменен и холоден.