Унён Чон - Прощай, цирк

В ее спокойном и тихом голосе звучали слезы. Тут она встряхнулась и, быстро оглянувшись, остановила взгляд на отодвинутой в угол чашке.

— Ты даже не притронулась, — укорила она.

— Я поем чуть позже, — успокоила я ее.

— Тебе надо хорошо поесть и восстановить силы. Вдали от родины никому нельзя верить, кроме своего тела. Завтра я приготовлю для тебя кое-что особенное. Между прочим, я неплохо готовлю, поэтому меня и взяли на работу в ресторан. Даже квобо-урёу [48] Квобо-урёу — название китайского блюда. могу приготовить с закрытыми глазами, так что, если захочется чего-нибудь, говори, не стесняйся, — весело сказала она.

Я почувствовала глубокую благодарность за то, что она так бескорыстно заботилась обо мне.

— Я доставляю вам такие неудобства. Не знаю, как мне отплатить за вашу доброту.

— Что ты такое говоришь? Соотечественники должны помогать друг другу — это нормально. По моему опыту, местные и руки не протянут чосончжогам. Так что ни о чем не беспокойся и поправляй здоровье. Я поступаю так, потому что хочу. Говорят же, что печаль вдовы поймет только вдова. Но что же такое с тобой приключилось, что ты решилась на ночной побег?

От ее слов мне резко сдавило грудь, а все тело пронзила острая боль. Я медленно опустила голову, уставившись на чашку с кашей.

— В жизни ничего даром не дается, не так ли?

— …

— Я не знаю всех обстоятельств, но… ты правильно поступила. Когда понимаешь, что так дальше жить нельзя, надо решать проблему. Конечно, лучше уйти, чем жить под ударами плетки. Я тоже осознала это, но слишком поздно. Приехав в Корею, я сначала работала в ресторане. Однажды глубокой ночью ко мне пришел старик, хозяин ресторана, и изнасиловал меня. Сперва мне казалось, что я сойду с ума. Его домогательства не прекращались. Конечно, что там говорить, и моя вина в этом есть: надо было сразу от ворот поворот дать. Но в качестве извинения он часто давал мне деньги на мелкие расходы, покупал одежду. А я ведь была глупой, даже думала, что если стану угождать ему, то смогу занять место хозяйки дома. Я не знаю, как его жена узнала о нашей связи, но как только она начала что-то подозревать, ее глаза загорелись ненавистью. Я еще могла вытерпеть мерзкое тело дряхлого старика, но слушать о себе клевету, что я якобы ворую деньги и еду, я не пожелала. Я решила, что лучше уйти самой, нежели ждать, пока тебя выгонят с позором. И вечером того дня, когда мне выдали мой заработок, я сбежала. — Она громко рассмеялась, видимо, заново переживая те события. От смеха ее полное тело слегка заколыхалось.

Вероятно, смех был таким громким, что потревожил второго жильца дома: в дверном проеме показалась лысая голова мужчины, которого я видела утром. Подскочив к дверям, тетушка вытолкала его на улицу.

— Потерпите, пожалуйста, несколько дней. Как можно быть таким эгоистом? Больной человек всегда на первом месте! — с этими словами она громко хлопнула дверью.

Было слышно, как мужчина, недовольно ворча и ругаясь, тяжело топая и сплевывая от досады, выходил из переулка.

— Из-за меня у вас так усложнилась жизнь, — виновато заметила я.

— Ничего страшного. Сейчас он весь сердитый, но, поверь, скоро вернется — и все будет как прежде. Характер у него вспыльчивый, но сердце на нужном месте… Такое случается, когда ты далеко от родины: повстречаешь кого-то, начнешь сожительствовать с ним… Вот и становится он нагыне, гражданским мужем. У этой горячей головы нет жены, которая могла уличить нас в любовной связи… Конечно, он приходит тайно, оглядываясь на сына и невестку, но относится ко мне хорошо… Мне этого достаточно. Он же всего лишь нагыне, — закончил она, как бы оправдываясь.

Ее веки дрогнули, когда она украдкой бросила взгляд рамку с фотографией. «Может быть, вспомнила мужа, с которым жила так счастливо?» — подумалось мне. Вдруг тетушка, словно ей пришла в голову какая-то мысль, подтянула к себе зеркало и начала наносить на лицо крем.

— Прошло десять лет с тех пор, как я приехала в незнакомую страну. Все это время я жила одна, поэтому теперь я хоть червю рада помочь. Да и как не помочь тому, кто сам протянул руку за помощью… — задумчиво произнесла она и стала хлопать себя по щекам. Я хотела приободрить ее, но так и не нашла нужных слов. Потом она, кряхтя, встала, переоделась в ночную рубашку, расстелила одеяло и легла.

Я устроилась рядом с ней. Она поправила одеяло и стала расспрашивать меня о том, вернусь ли я на родину, есть ли человек, к кому я могла бы пойти, кто смог бы помочь мне, получила ли я регистрационную карточку иностранца. Но я не сумела дать ей ни одного ответа. Сообразив, что я не стану говорить, она глубоко вздохнула и сказала: