Евгений Бабушкин - Библия бедных

Л.Выпьем еще чаю.

Бумажный человек.Мы живем с женой эти дни так же, как жили всегда, только под гнетом самой большой утраты, какую нам пришлось пережить.

Л.Читал газеты.

Наталья.Только и делаешь, что читаешь газеты. И охота тебе знать про новое платье Рузвельта и телят с двумя головами?

Л.Читал, что Буланова расстреляли. Того, с ремешками. Нашего конвоира. Распорядителя похорон.

Наталья.Опять просто так?

Л.Нет. Назвали троцкистом и пустили пулю в спину.

Бумажный человек.Признан виновным в попытке отравить Н.И. Ежова раствором ртути, который распрыскивал из пульверизатора в его кабинете

Л.Цирк.

Наталья.Вот так и Сережу, наверно, убили.

Бумажный человек.…довел до преждевременной смерти одну из моих дочерей, до самоубийства – другую…арестовал двух моих зятьев, которые потом бесследно исчезли. ГПУ арестовало моего младшего сына, Сергея, по невероятному обвинению в отравлении рабочих, после чего арестованный исчез.

Л.Он такой… Рассказывал… Помнишь?.. Хотел идти в актеры. Это от тебя у него. Я-то не понимаю театр. Врут, поют, руками машут.

Наталья.Говори, говори.

Л.А потом Сережа любил двигатели. Двигатели я понимаю. Я только не понимаю, зачем расстреливать за двигатели. Они видят контрреволюцию в двигателях. В шатунах и шестеренках. Они не видят, что сами они – контрреволюция. Сами они шатуны и шестеренки. Шестеренки и шатуны.

Наталья.Говори.

Л.В детстве мне снилось, я первый, один на весь мир человек, и от моего слова зависит все. Бормочу впотьмах – и от голоса рождаются звери и люди. Назвал чье-то имя – и вот он рядом.

Наталья.Назови же.

Л.Зина. Нина. Лева. Сережа.

Бумажный человек.Тук-тук.

Л.Я довольно много жил и произнес довольно много слов. И теперь мне кажется, даже в одинокие минуты, что вокруг довольно много людей и все смотрят на меня. И ждут от меня… довольно многого. Хотя самим пора бы пошевелиться.

Бумажный человек.Тук-тук.

Наталья.Пришел человек, в руках бумага и ничего, кроме бумаги. Что это значит?

Л.Наташа. Наташа. Наташа. Помнишь тот наш день? Тридцать семь чертовых лет назад?

Наталья.Было солнце, как сейчас. Был Париж. И еще совсем мало автомобилей. Я спросила: вы что же, Троцкий, думаете, что никогда не умрете?

Л.И я ответил: кто однажды жил – не умрет.

Наталья.И я обняла тебя.

Л.В Мадриде, в одиночной камере, приговоренный к смерти нацарапал женский портрет по камню камешком. Я водил пальцем по этим каракулям и называл твое имя. На фронте, когда давил Деникин, девчонка с красным пятном на груди орала от страха и смотрела сквозь меня пустеющими прекрасными глазами, похожими на твои. Раздавленная автобусом художница корчилась в руках врача. Миллионы женщин. Мужчин. Друзей. Это всегда была ты. Одна ты.

Наталья.Спасибо.

Л.Этот человек – ко мне. Подожди в соседней комнате.

Наталья.Хорошо.

Л.Я вас ждал. Довольно долго.

Бумажный человек.Да.

Л.Вы что-то принесли. Наверно, рукопись.

Бумажный человек.Да.

Л.Сейчас я открою папку, и там будут пустые листы.

Бумажный человек.Да.

Л.Бумага и ничего, кроме бумаги. Долго вы шли. Я успел многое.

Бумажный человек.Да.

Л.Пустое. Дайте бумагу сюда. Я буду читать пустые листы. Буду дергать пустой рукой. Я повернусь к вам спиной. У вас минута.

Хор