Иэн Бэнкс - Воронья дорога

Машина проскочила очередную деревеньку, и снова дорогу обступили деревья. Фиона по-прежнему глядела вперед, на темный лес, рассекаемый вертикальной чертой света.

Проклятье! Даже тут от него не спрятаться. Она видела кривое отражение в лобовом стекле: темный фон, лицо подсвечено лампочками приборной панели.

И тут она подумала: «Боже мой, и с чего это мне взбрело в голову, что я его любила? И почему я так долго была с ним, когда поняла, что от любви, если и была любовь, не осталось ни шиша?»

Да, конечно, можно ответить: из-за детей. Так-то оно так, но… Как это страшно, когда слово «развод» перестает быть просто словом – из сплетен, из жалоб подруг, из газетных статей, из судебных телерепортажей – и становится твоим словом. Входит в твою жизнь/

О подобных вещах не думаешь, когда ты молода, когда ты влюблена… или тебе кажется, что влюблена, и будущее окрашено только розовыми тонами. Это у других могут быть проблемы, у тебя же – никогда. Нетрудно представить, как ты помогаешь другим в беде, говоришь добрые, успокаивающие слова, когда им это требуется. Но тебе не вообразить, как ты сама отчаянно нуждаешься в добрых, успокаивающих словах,– тебе слишком стыдно, слишком ты горда, чтобы это вообразить. Не представить, что ты сама нуждаешься в помощи, даже когда ты говоришь подругам: в жизни всякое может случиться, и если у тебя проблемы, не надо держать их в себе…

Ты остаешься с ним —ради детей. И ради взрослых, подумала она. Ради внешнего благополучия. Господи боже! Она-то считала, что сама выше всего этого. Она умная, свободная и волевая; она верила, что проложит свою дорогу в жизни, как это сделал каждый из ее братьев. Фиона стала феминисткой еще до того, как это вошло в моду. Времени на эту возню с «сестрами» не хватало, но зато она была уверена, что не уступит любому мужчине, и доказывала это… И на первых порах казалось, что брак с Фергюсом в план строительства судьбы вписывается отлично. И Лондон – прекрасный город… но в Лондоне она не блистала так, как здесь, и чувствовала: блистать никогда не будет. К тому же у нее так и не появилась привязанность к столице, не появились и друзья, по которым бы она скучала, и вообще достойных покорения вершин хватало и на родине. И она решила триумфально вернуться домой, чтобы выйти замуж за богатого помещика.

Но в действительности все оказалось не так, как она себе навоображала. Фиона мечтала очутиться в центре всеобщего внимания, в центре галланахских событий, но в роду Макхоунов случалось столько всего интересного, что Фиона не могла не очутиться на периферии происходящего. Да и история Эрвиллов наводила на мысль, что Фиона – даже не побег, а пустяковый листок на фамильном древе, что бы там ни говорил Фергюс об ответственности, долге и обязанностях перед следующим поколением.

Мало-помалу развеялись все ее грезы. И теперь ей казалось, что ничего и не было, кроме мечты о том, чтобы иметь мечты. Кроме одной цели – иметь цели. Неисполнимая мечта, недостижимая цель. Сначала – Фергюс, потом – близняшки, потом – собственная роль Фионы в общественной жизни города. Маленькая роль, но она отнимала время. Провинциальные проблемы среднего класса, вращение в кругах посерьезнее, среди влиятельных и богатых людей, с которыми считаются и в Англии, и за Ла-Маншем, и в Штатах, – все это не только время отнимало, но и энергию Фионы, и волю, и ей уже было не до устройства собственной жизни.

«И вот я замужем за человеком, чьи прикосновения мне отвратительны,– подумала она.– За человеком, который и сам вроде не хочет ко мне притрагиваться».

Она посмотрела на темное, искаженное стеклом отражение Фергюса, затем попыталась вглядеться в собственное отражение.

«Наверное, его так же от меня тошнит, как меня – от него… Неужели я так плохо выгляжу? Несколько седых волосков, но их и не заметишь. Размер все еще двенадцатый, я ношу тугие джинсы и неплохо в них выгляжу. И вообще слежу за собой. Что же не так ? Чем я провинилась ? Почему он половину ночей проводит с пьяной бесстыдной шлюхой?»

Боже, а ведь я сама лучшую ночь за последние пять лет провела с Лахи Уоттом. Я была зла на Фергюса, и к тому же Лахи застал меня врасплох. Как он со всей пролетарской прямотой запустил руку в мои волосы, когда мы стояли в большом зале и глядели на этот жуткий витраж, и заставил меня повернуться к нему, и притянул к себе, и засунул язык мне в рот, прежде чем я поняла, что происходит, и было все это как-то ужасно по-детски… Но ведь я – господи боже! – почувствовала себя желанной».