Ольга Покровская - Полцарства

А затем повернулся ключ, и вошла Софья.

Скандал, случившийся сразу, как только старшая сестра обнаружила в квартире собаку, Марфуша пережидала, забившись в ванную.

– Сонечка! Всё у нас будет хорошо! Всё будет хорошо! – кричала Ася, стараясь не дать сестре говорить. – Ты посмотри, какая она беленькая, смотри, тихая какая, деликатная собака! Там всё сгорело! Она теперь с нами, я это твёрдо решила, всё!

– Она с нами! С нами! – во всё горло кричала Серафима, охраняя Марфушу у двери в ванную.

– Да вы что! А я! А со мной что будет? Забыли, что было, когда мы того сеттера взять хотели? Сейчас же убери её! И пропылесось! Господи, что же это творится!

– Сонечка, там их некуда девать! Ну совсем некуда! И страшно там! И кто караулить их будет? – тараторила Ася, обнимая и целуя сестру. – Мы с Марфушей будем у меня в комнате – ты и не заметишь! Всё обойдётся! Ты меня пожалей, и я тебя буду жалеть!

– Стоп! Хватит! – крикнула Софья и оттолкнула сестру. – Хватит чушь пороть! – И остывшим, твёрдым голосом проговорила: – Хочешь, чтобы я задохнулась от собаки? А мне надо жить! У меня – дочь!

Ася опустила руки и отступила на шаг. Её лицо, секунду назад полное жалости и горя, схватил, как озёрную воду, лёд.

– От хомяка не задыхаешься – и от Марфуши не задохнёшься. Таблетку выпей – и не задохнёшься! – усмехнувшись, сказала она. – Я тоже здесь живу и могу держать собаку. Я здесь прописана!

– Да ты что, с ума, что ли, сошла? – удивлённо, как будто даже с тревогой, сказала Софья. – Ненормальная! Вон отсюда с животным!

Ася вошла в ванную и погладила дрожащую спину Марфуши, успокоительно почесала за ушами и пристегнула поводок. В прихожей обулась, через локоть перекинула пальто и, подтолкнув Марфушу вперёд себя, вышла. Дверь оставила настежь. Она крепко, с размахом, захлопнулась от сквозняка, когда Ася выходила из подъезда.

А через минуту из окна Асиной комнаты высунулась Софья:

– Ася! Собаку отведи и вернись! Слышишь меня!

– А-ся! Ду-ро-чка-ты! Вер-нись! – вопила, влезши на столик у окна, Серафима с Птенцом на плече.

Эти родственные вопли Ася хотя и слышала, но не вникала в смысл – как будто звали кого-то постороннего. Очнулась, только когда её имя произнёс совсем другой голос – тёплый, похожий на свежий мёд, на крепкий чай из луговых трав, такой, что вылечивает с одного глотка. С ней говорил Болек.

Ася сама вызвала номер кузена – почти автоматически, смутно подумав, что и этот маленький шанс приютить Марфушу следует испытать.

– Ну конечно! Звони в домофон – я дома! – услышала она в ответ на просьбу о встрече. – Или, может, спуститься к тебе?

Время после Асиного дня рождения Болек прожил в чередовании тревоги и куража. Он будто шёл по минному полю, а вокруг кусками взлетала на воздух созданная им страна. То тут, то там рушились здания, которыми так гордился.

В день, когда Курт – крайне некстати! – напросился на встречу, Болек пережил очередной взрыв, сродни тому, что случился на семинаре, где мужчина с дёргающейся бровью обвинил его в своей семейной драме.

На этот раз бомба пришла по почте. Болек любил время от времени проверить «обратную связь» – письма с разноязыкой благодарностью от бесчисленных заочных учеников. Проглядев в кафе за чашкой чая список корреспонденции, он выбрал письмо на русском. В теме стояло: «Моя история».

«У меня была вера, – писала женщина. – Я знала, что Вселенная – это нечто большее, чем цепь причинно-следственных связей, а моя личность – нечто большее, чем набор физических данных, условных рефлексов и привычек. Теперь я знаю, что моё мировоззрение всего лишь кусок пластилина, из которого я могу вылепить ангелочка, а могу – монстра.

Конечно, вы ни в чём меня не разубеждали. Просто учили грамотно обходиться со своими ресурсами. Я была увлечена, много работала и научилась неплохо владеть собой, добиваться целей, избавляться от негатива. А когда зуд самосовершенствования прошёл, я поняла, что потеряла веру. Всё, что я приписывала Божественному промыслу, оказалось плодом моего созидательного либо разрушительного образа мыслей и действий. Всё, в чём уповала на Чудо, стало достижимо моими собственными усилиями.

И я хочу вам сказать: как ужасно то, что случилось со мной! Я – чудесная старинная пластинка, с которой кто-то стёр всю музыку. Теперь это просто чёрный диск, для которого можно придумать любое практическое употребление. Хоть торт на него клади, хоть вращай на пальце. Но музыки нет.