Пенелопа Дуглас - Доверие [litres]

Я стискиваю челюсти, тяжело дыша. Мужчина встряхивает меня.

– Мне это знакомо, потому что я поступал так же. Ты не хочешь улыбаться, иначе все, что родители с тобой сделали, не будет иметь значения. А это должно иметь значение, ведь в противном случае им все сойдет с рук, верно? И ты не можешь допустить подобного.

Мотаю головой, по-прежнему не в силах посмотреть ему в глаза.

– Они должны знать, что с тобой сделали, – заявляет Джейк таким тоном, будто хорошо меня знает. – Ты причинишь им боль, если покажешь, как они обидели тебя, да? Они должны увидеть, как разрушили твою жизнь. Ты не можешь просто забыть обо всем, словно это пустяки, потому что рассержена. Тебе необходимо, чтобы родители знали. Чтобы хоть кто-то знал.

Нет. Ничего…

У меня есть хобби. Есть вещи, которые мне нравятся. Я…

– В итоге ты зря потратишь свою жизнь, – продолжает он, – поставишь крест на своем будущем, будешь функционировать на автопилоте и топить себя в любом омуте, способном подарить приятные ощущения хотя бы на миг…

Опять качаю головой. В глазах скапливается все больше слез.

Нет. У меня есть интересы. Я не отказываю себе в удовольствии. Я…

– А потом в один прекрасный день, после ссор, ненавистной работы, разводов и детей, которые терпеть тебя не могут…

Я лишь продолжаю трясти головой. Мне плевать на действия моих родителей. Я не нуждаюсь в его лекциях.

Однако в памяти всплывает наша поездка на Фиджи. Мне тогда было одиннадцать, и они взяли меня с собой только потому, что пресса обратила внимание, как редко я сопровождала мать и отца.

Однажды утром я проснулась в номере одна и прождала их два дня – родители отправились в тур по всем островам с ночевкой, а обо мне забыли.

Я ужасно испугалась.

– Ты будешь смотреть в зеркало на семнадцатилетнюю девчонку в пятидесятилетнем теле и поймешь, что израсходовала слишком много времени на страдания из-за ублюдков, которые тебя не любили, при этом забыв о целом мире людей, способных полюбить тебя.

Совершенно потеряв самообладание, закрываю глаза. Мое тело сотрясается. Рыдая, я отпускаю свою злость, боль, усталость. Они чересчур долго полностью господствовали над моими мыслями, ведь я жила лишь для того, чтобы родители меня заметили.

Джейк прав.

Я смотрю на него, слезы катятся по моим щекам.

– Они не оставили мне записку. Почему?

Он приподнимает меня, сажает на стойку и вновь обнимает, одной рукой сжимая мои волосы. Уткнувшись лицом ему в шею, беззвучно реву. Я не смогла бы сдержаться, даже если бы попыталась.

– Потому что они были мудаками, детка, – произносит мужчина сдавленно. – Они были гребаными мудаками.

– Я не знаю, кто я такая, – говорю навзрыд.

– Ш-ш-ш-ш…

Джейк успокаивающе гладит пальцами мою голову и крепко прижимает меня к себе. Мои руки безвольно висят вдоль туловища, энергетически я абсолютно истощена под гнетом всех эмоций, которые годами копила и не хотела чувствовать. Мне больно.

– Ш-ш-ш-ш-ш… – шепчет дядя возле моего уха. – Все в порядке.

Он не отпускает меня. Не знаю, сколько я плачу, однако, когда слезы начинают иссякать, мои щеки вспыхивают от стыда.

Пытаюсь подняться, только Джейк не ослабевает хватку, не давая мне шанса сбежать.

И постепенно я забываю обо всем. О беспокойстве, о сомнениях, о стыде… Мать твою, я просто чокнутая, но его это не отпугивает.

Несмело, я обвиваю руками талию Джейка, сцепляю кисти у него за спиной и вдыхаю его запах.

Теплый. Он такой теплый. От них всех, даже от обстановки, исходит тепло. Пусть мы и не закончим то, что начали, это все равно очень приятно. Наверное, Мираи последняя, кто меня обнимал. Я позволила ей такой жест в свой прошлый день рождения, но по-настоящему обнимать себя не давала уже много лет.

Спустя какое-то время моя истерика утихает, боль притупляется, ведь я знаю правду. Родители не любили меня.

И я в этом не виновата.

« Однако они совершили один правильный поступок », – думаю про себя, цепляясь за своего дядю.

Он спрашивает, до сих пор не прерывая объятий:

– Итак, хочешь, чтобы я уложил тебя спать? Я могу.

Не совладав с собой, смеюсь, и чувствую, как его грудь тоже сотрясается от смеха.

Я поднимаю голову и тру глаза. Заметив на его коже свои высыхающие слезы, пытаясь их стереть.

– Извини.

– Все хорошо.

Шмыгнув носом, беру кухонное полотенце и привожу нас обоих в порядок.

– Знаешь, я пыталась обрести счастье, – сообщаю ему. – Встретиться с парнем и все такое, но ты мне не разрешил.