Евгений Рякин - Путь

Внезапно решение пришло само собой. Доктор бросился к отдыхающим раненым и что есть мочи заорал:

— Пацаны, остались только мы! — и показал на левый фланг, распадающийся на отдельные очаги сопротивления и уже почти не сдерживающий противника. — Пацаны, кроме нас некому! Погибнем, но не сдадимся! Пацаны!!!

— А-а-а! — заорал одноглазый парень в тельняшке, которого уже успели забинтовать на скорую руку, вскочив на ноги и отталкивая санитара. — Полундра!

— А-а-а, ура-а-а! — подхватили избитые, переломанные, истекающие кровью люди. И появившаяся из ниоткуда третья линия обороны во главе с самим Александром кинулась затыкать возникающую дыру. Немцы вздрогнули, когда в них с фланга врезалась орущая ватага с окровавленными лицами. Этот испуг передался дальше, окатив дойчей волной чёрной паники. Доктор колотил всех и всюду, где видел чёрно-жёлто-красные цвета, разбивая костяшки кулаков до мяса. Вот он заметил Мирона, отбивающегося сразу от трёх взбешённых немцев, и, не раздумывая ни секунды, с ходу подставил одному подножку сзади и прыгнул на спину второму, повалившись вместе с ним на землю. Рыжий немец в порванной одежде вынырнул из-под Александра и заскочил на него сверху, неистово молотя по плечам и лицу, пока чей-то резкий удар коленом в нос не смёл его с Доктора. Нипель, а это был он, подал руку главнокомандующему, помогая подняться, и устало произнёс разбитыми губами: «Держимся, брат, держимся!». В это время Мирон вмазал своему противнику боковым в челюсть, и тот упал на подкосившихся ногах. Немцы сбавили напор, поддавшись страху от вида качнувшихся назад товарищей.

Александр кивнул Мирону, оценив обстановку, и стремглав помчался назад. Вернувшись на своё место, он увидел, что положение дел в центре стало катастрофическим. Было ясно — немцы прямо сейчас прорвут фронт и вырвутся в тыл. Он до последнего держал резерв правого фланга — «русчией» — для атаки, но сейчас отчётливо понял, что через пару минут центральная линия обороны будет снесена, и тогда никакой резерв уже не поможет.

Поэтому, приняв решение и яростно зарычав, он крикнул Сеньке: «Свисти два по три, свисти, давай!», и Свистун зашёлся. Через минуту из-за стены разрушенного завода, с раскатистым криком «ура-а-а!» хлынула резервная сотня. Доктор помчался им навстречу, что-то крича и показывая на поредевшую полосу обороны. Англичанин издалека вскинул вверх кулак, показывая, что понимает, что от него требуется, и ринулся на подмогу фронту. В тот самый миг, когда они ворвались в гущу нападающих, на крышу ржавого трактора выскочил Лой и широко замахал красным флагом.

Александр мигом обернулся на Кондрашку:

— Давай, Свистуля, давай, родимый — в наступление!

Кондрашка сморщил нос и так оглушительно-залихватски свистнул соловьём, что Доктор даже зажмурился. Разожмурившись, он понял, что уже ничего уже не сможет скоординировать и, засучив рукава, бросился в бой. Что-что, а драться Александр умел. Он влетел в гущу событий и погрузился в то состояние, когда нет мыслей, вопросов «зачем» и «почему» — есть только ярость толпы, ощущение локтя товарища и запах крови на своих губах.

А через мгновение с трибун-баррикад посыпался десант жаждущих боя молодых пацанов, возглавляемых Лойером. Эти длинновязые прыщавые дьяволы, прыгая на головы с полутораметровой высоты в зимних ботах, внушали страх и ужас: во-первых, потому что падали они на пузатых мужичков в румынских штанишках, итальянской обуви и венгерских рубашках. Это были зеваки из арьергарда, которые на свою голову зачем-то боязливо зашли за ту сторону стены, как бы принимая участия в битве, но в то же время удобно отсиживаясь в тылу. На этот раз им не повезло, потому что молодые русские парни били их твёрдыми ботами по хрупким голеням. Стремительная река наступления с тыла разрезала толпу немцев, отсекая голову и тело наступления от его символических ног. Ноги, кстати, тоже весьма символично втопили со стройки обратно в кампус.

Раненый-перераненый левый фланг с ахейцами во главе из последних сил также перешёл в яростное контрнаступление и соединился с правым буквально через несколько минут. Часть уставших воинов, замыкающая окружение, тяжело дыша, выставилась в защиту, чтобы отсечь возможные попытки прорыва через стену, а остальные начали напирать в тыл окружённых немецких войск, усиливая у тех панику и создавая давку. Толстячки вскоре кончились, и на смену им пришли уже повоевавшие и бегущие назад. Им было страшно, и они бились, как загнанные в углу крысы, чуть ли не до самой смерти, не жалея ни себя, ни врага.