Алиса Чопчик - Изгои

– Один мужчина подрался с контрабандистом, и тот застрелил его. В драке еще несколько человек упало за борт, и море стало их могилой, а смерть этих людей – нашим спасением. Детей не тронули.

Некоторое время Самир молчал, потом заговорил снова, и голос его был полон горечи и даже злобы:

– Я понял, что эти испытания выдерживают сильные женщины и слабые мужчины.

Он посмотрел на меня и Иффу, затем перевел взгляд на отца. Я не видела лица папы, но мне показалось, что он усмехнулся.

– Если ради безопасности детей мне придется стать слабаком, вором и трусом, я стану, – ответил отец. – Что будет с моими детьми, начни я строить из себя героя? Геройство – всегда немного безрассудство. Я не могу себе этого позволить.

Самир улыбнулся, впервые за весь разговор. Он обернулся назад, и я увидела, как на него взглянула женщина с ребенком на руках.

Самир тоже не мог себе позволить быть сильным мужчиной. Может, в этом и была их сила?

Когда мы доплыли до Афин и направились в сторону метро, я обернулась взглянуть на водную гладь. Появилось странное чувство облегчения и тревоги: когда я в следующий раз увижу море с его переменчивым настроением и глубоким, пугающим своей неизведанностью, внутренним миром?

В метро было многолюдно. Я часто ловила на себе внимательные взгляды, от которых становилось не по себе. Когда мы вышли из вагона метро и поднялись на поверхность, затерявшись в толпе, мне стало комфортнее, и я даже замедлила шаг, разглядывая столицу Греции.

Афины состояли из белых домов и узких длинных улиц. Этот город значительно уступал Алеппо по красоте и атмосфере, и все же он напомнил мне о родном доме. Я поняла, что очень соскучилась по Сирии, и от этого грудь сдавили сожаление и отчаянье, ведь Алеппо – руины, и мое прошлое погребено под останками города.

Мы ожидали автобус около часа, и, отъезжая, я с тоской посмотрела на ускоряющийся за окном пейзаж. Мне хотелось, чтобы мы, наконец, уже куда-нибудь приехали и больше не уезжали.

Несколько часов я смотрела в окно, думая о чем-то и тут же об этом забывая, а потом незаметно для себя уснула. Разбудил меня отец. Иффа вместе с Джундубом стояли в проходе, ожидая пока все выйдут. На улице уже было темно, слышались завывания ветра, от его порывов капли дождя с глухим ударом разбивались об окна и крышу автобуса.

На улице пахло морозной свежестью, и от холода закружилась голова. Хотелось вернуться обратно в автобус, чтобы скрыться от непривычно колючего ветра.

– Это деревня Идомени, – сказал отец. – Еще немного и мы будем в Македонии.

Помимо нас из автобуса вышло еще с десяток человек. Деревушка была ничем непримечательна: как и везде беженцы толпились в очередях или ожидали чего-то, ругались, спорили, молились. Мы прошли через таверну, откуда были слышны громкие и выпившие голоса. В кафе, видавшем лучшие времена, было неуютно. Отец купил нам воды, и ему пришлось заплатить тройную цену лишь только потому, что он неместный. Протягивая бутылки, продавщица взглянула на папу пренебрежительно и в то же время с любопытством.

Дальше нам пришлось пройти несколько километров по рельсам. Кое-где встречались палатки. Беженцы сидели в кругу и пили чай, заваренный в металлических чайниках. От быстрой ходьбы стало жарко, но от ветра замерзли нос и уши.

Когда мы, наконец-то, пришли, я огляделась. Стоило пройти через забор с колючей проволокой, и Греция была бы позади. Как странно это – быть на границе чего-то нового, когда нужно сделать лишь шаг, чтобы познать это неизведанное и стать его частью.

ГЛАВА VII

Македония

Для рельсов границ не существовало, и они не заканчивались и были проложены дальше, так далеко, что, казалось, им нет конца. Сотни людей толпились около двухметрового забора, бранясь или плача, цепляясь и дергая за железные прутья. Некоторые, смирившись, сидели в ожидании каких-то изменений. Здесь можно было встретить беженцев из Сомали, Судана, Бангладеша, Марокко, Пакистана и из многих других стран, но пускали только тех, кто прибыл из Сирии, Ирака и Афганистана. Те, кто остался без документов, так же застряли в месте, где никому до них не было дела, где они не принадлежали ни одной стране и, может, даже самим себе.

От неприкаянности кто-то запил, потратив последние деньги в деревенской таверне, и теперь шатался вдоль границы, до одури выкрикивая самые непотребные ругательства, плюясь от бешенства, отчаяния и злобы; кто-то перестал даже умываться и всячески следить за собой, и от этого запах у границы стоял зловонный; беспризорные дети в оборванной одежде и с замученными глазами выпрашивали еду, воду и что-нибудь теплое.