Чжан Вэй - Старый корабль

Баопу говорил всё громче и громче и умолк, лишь когда его окликнул Цзяньсу.

— Слишком о многом ты размышляешь, брат, и в больших подробностях. Поразмыслил бы о семье Суй, о себе самом! Слишком о многом переживаешь, слишком далеко заглядываешь и в результате пребываешь в печали… Сяо Куй ушла, нет любимого человека в твоём сердце. Раз к этому всё пришло, следует хорошенько подумать об этом. Всё будет хорошо, если ты избавишься от болезни. Тебе за сорок, брат, а мне за тридцать, мы оба ещё молоды. Ещё не поздно что-то сделать, брат!

Обхватив голову руками, Баопу пробормотал:

— Сяо Куй ушла…

— Она ушла. И я уйду. Я тебе уже говорил, хочу в город податься. Ты давай уж сам как-нибудь…

— Тебе нельзя уходить, — поднял голову Баопу. — Тебе следует остаться в Валичжэне… Члены семьи Суй не должны больше пускаться в странствия. Нас в старом доме трое, я старший, и ты должен меня слушаться. Я буду очень беспокоиться, если ты один отправишься в город.

Цзяньсу смотрел в окно, без конца качая головой:

— Нет и нет. Я всё обдумал, решение уже принято. В Валичжэне нет места для Суй Цзяньсу, я должен сам проложить себе дорогу. Раньше об этом и помыслить нельзя было, а теперь — пожалуйста, езжай в город и занимайся торговлей. Дядюшка в своё время странствовал полжизни, вот и заканчивает жизнь получше, чем отец… Когда-нибудь ещё вернусь, здесь мои корни. Да и навещать буду…

Баопу хотел ещё что-то сказать, но, раскрыв рот, услышал мелодию флейты. Это была та же мелодия, исполненная нескрываемой радости. Он слушал, замерев и высоко подняв голову.

На улице уже брезжил рассвет.

Когда долго стояла мрачная дождливая погода, жители Валичжэня, казалось, испытывали особенное беспокойство. «Как в том году», — бормотали они. Весной в том году небо было затянуто тучами, шёл дождь, полмесяца не появлялось солнце. Высохшие зимой канавы представляли собой бурлящий поток. В полях было по колено воды, и трава росла с ужасающей скоростью. Никто не видывал такой погоды весной, и все страшно поражались. Позже, летом того года одновременно погибли сорок с лишним человек, и это было страшное зрелище. «Небо плачет», — внезапно дошло до валичжэньских. Когда дождь лил всего одну неделю, на улицах и проулках сделалось так скользко, что не пройти. Урождённая Ван тогда была ещё новым человеком в городке, ещё не прошло и пары лет, как она вышла сюда замуж. Она шагала в красном одеянии по улице и упала. Из переулка вышел Чжао Додо с винтовкой через плечо, подошёл, помог ей встать и, отряхивая с неё грязь, дал волю рукам. «Кобелина из семьи Чжао!» — выругалась она. Чжао Додо тогда не было и двадцати, на верхней губе пробивался пушок, лицо загорело дочерна. «Ругаешься?.. — негромко проговорил он. — Подойди-ка, дам тебе трофей». Урождённая Ван подошла. Чжао Додо вынул из кармана штанов кольцо. Повертел в руках и протянул ей. Она поняла, что это досталось ему от помещиков, которых он со своими ополченцами арестовывал, такое случалось. «С пальца какой девственницы ты его стащил? — усмехнулась урождённая Ван. — Этот год для тебя успешный… Вот что я тебе скажу: найди подходящее место и спрячь его, сейчас такие вещи на людях не носят…» Чжао Додо снова потянулся к ней, она опять выругалась, но в сторону не метнулась. «Успешный год получился? — повторила она. — Гляди, попираешь небесные законы, ударит в тебя молния…» Чжао Додо хмыкнул и глянул в сторону: «Рано или поздно этим всё кончится. Во всяком случае, плоть будет страдать чуть меньше. Секретарь Ван из рабочей группы говорит, что, будь я его подчинённым, он расстрелял бы меня как пить дать…» Урождённая Ван на это довольно усмехнулась.

Усики у этого Чжао Додо выросли, будто за одну ночь. В представлении окружающих он оставался жалким сиротой, который спал на кучах соломы и шатался по улицам как призрак, даже представители семьи Чжао не обращали на него никакого внимания. Питался он кое-как, запихивал в рот всё, что мог поймать, в основном кузнечиков. Храбростью не отличался, не мог смотреть, как режут свиней. Но кое-что из того, что выбрасывали мясники, подбирал и готовил себе прекрасную еду. Во дворе одного помещика свиней резали часто, и Чжао Додо, заслышав свинячий визг, был тут как тут. Но стоило потянуться к грязной свиной щетине, сразу бросался тамошний рыжий пёс. И Чжао Додо почти ничего и не доставалось. Увидев его в укусах и кровоподтёках, один человек из семьи Чжао посоветовал: «Он тебя кусает, а ты его прибей!» — и научил, как это сделать: привязать на верёвке крюк, наживить кусок съестного, а когда пёс хватанёт, тащить его на берег реки. Додо так и сделал. Попавшись, рыжий пёс стал кататься с жалобным воем, пытаясь освободиться от крюка, орошая всё вокруг кровью и всё больше запутываясь в верёвке. Глядя на его мучения, Чжао Додо в конце концов с криком выпустил верёвку из дрожащих рук и, не оборачиваясь, пустился бежать. В тот год он не раз валялся на соломе полумёртвый от голода. Однажды после обильного снегопада ему предложили за пару медяков прикончить рыжего пса. Он был страшно голоден и снова подловил пса на крюк. На сей раз, как тот жалобно ни завывал и ни катался по земле, он хватки не ослабил и, стиснув зубы, дотащил пса до берега реки… Потом выяснилось, что медяки ему предложили бандиты, которые той ночью связали хозяина рыжего пса, утащили в поле, прижигали сигаретами и отрезали ухо. Чжао Додо понемногу осмелел и часто ловил на крюк кошек и собак. Не доев собаку, зарывал её в землю, не выбрасывал, даже если она заванивала. По-настоящему он перестал голодать, когда стал ополченцем. Теперь у него была винтовка и, увидев какую-нибудь домашнюю живность, он её тут же пристреливал. Когда по ночам арестовывали помещиков, он старался изо всех сил; во время допросов прижигал им тела. Мяса ел в избытке и, возможно, поэтому быстро окреп и рано стал обрастать щетиной. Именно той дождливой весной он стал командиром отряда самообороны.