Лучия Деметриус - Избранное

Когда он провожал Веру домой, она думала, что, не случись тогда ничего, они шли бы сейчас, обнявшись, в ночной тиши. «Я попросила бы ненадолго зайти в сад, гладила бы его лицо, чтобы мои пальцы запомнили каждую черточку». Она сухо, торопливо прощалась, даже не спрашивала, придет ли он завтра позировать. Он иногда говорил сам: «Значит, завтра, в четыре?» Она коротко кивала и скрывалась за калиткой.

…Наконец она нашла подходящий пейзаж. Поднявшись гораздо выше обычного, она набрела на цепь каменистых голых серо-белесых склонов — скалы причудливо вырисовывались на фоне темного осеннего неба, одни — застывшие, будто волшебная сила преградила им путь к вершинам, другие — лежащие на земле, словно поваленные бурей. Кое-где росла сорная трава — серая и рыжеватая. Все походило на суровый лунный ландшафт. Вера раскрыла папку, которую зря таскала с собой целую неделю. Серебристые, белые, пепельные тучи время от времени отбрасывали тень на развернувшиеся перед ней просторы в ржавых, белых и серых пятнах, затем, уносимые ветром, уступали место солнцу, резко освещающему четкие контуры скал и густые заросли бурьяна.

Она вернулась домой, когда должен был прийти Октав. Если придет. Мэнэника стояла во дворе вся в слезах, покрыв голову черным платком. Скончался доктор Сабин. Умер в одиннадцать часов — с этой вестью приходила Марта, и с тех пор Мэнэника поджидала Веру во дворе. Вера утром была у него — он спал — и не стала будить.

Итак, доктор Сабин скончался. Вера пошла в дом, надела траурное платье, которое носила после смерти матери, поправила прическу, как всегда, не глядя в зеркало, помыла руки и отправилась туда. Она шла медленно, ни о чем не думала. У нее было лишь одно ощущение — отныне не придется никуда спешить, ни о чем заботиться, это глава ее жизни тоже завершена.

В доме Сабина суетились какие-то незнакомые ей племянники, занятые выполнением всяких формальностей. «Пусть и они на меня посмотрят, мне безразлично, начиная с послезавтрашнего дня — хоронить принято на третий день — все равно никто из них меня не увидит». Марту очень волновало появление родственников — чего доброго, будут зариться на имущество Сабина. Он лежал в гробу, огромный, слегка нахмуренный, строгий, вокруг горели свечи. Вера побыла здесь некоторое время, надеясь, что явится Октав. Затем она ушла — Сабин уже не был Сабином, Октав не приходил. Марта металась по комнате, то зажигала, то гасила свечи, стараясь перещеголять в проявлении преданности высокого худого племянника, отлично знакомого со всевозможными обрядами и знающего точно, что сейчас нужно Сабину; комната перестала быть прежней комнатой и ничем не напоминала о проведенных здесь часах с хозяином.

Только на второй день вечером, когда усталые племянники удалились, Марта пошла укладывать спать детей, промокших от игры у колонки, Вера смогла спокойно посидеть у гроба вместе с Октавом. «В такие минуты, — думала она, — вспоминается время, проведенное вместе с безвозвратно ушедшим другом, его жесты, выражение лица, слова». С ней ничего подобного не происходило — одна мысль сверлила мозг: «И с этим покончено навсегда». Она была совершенно опустошена, ею овладело горестное спокойствие. Но все же откуда-то исходило тепло. Слева было холодно, а справа исходило тепло, озарял какой-то луч — там сидел Октав.

Далеко за полночь Октав проводил ее домой. Перед калиткой он положил ей руки на плечи, постоял, затем обнял и крепко прижал к груди, в которой Вера услышала короткое рыдание. Это длилось всего одно мгновенье. «Если бы ты знал, что скрывается под одеждой, — подумала Вера, — если бы ты знал!», хотя она прекрасно понимала, что это не любовное объятие.

— Зайти за вами перед похоронами?

— Нет, я не пойду на похороны. Если хотите, приходите послезавтра и выберите портрет. Извините, что мне ни один не удался, я и сама недовольна собой. До послезавтра. Спокойной ночи.

«Да, Сабина не стало. Октав обнял меня. Не знаю, каковы его руки, все произошло так неожиданно, что я не успела ничего понять. Если бы не мое несчастье, я сейчас бы плакала у него на груди, оплакивала бы Сабина. Нет, пожалуй, его оплакивать не следует. Его смерть — логичный конец прожитой им жизни, цельной, завершенной. Я бы просто прислушивалась к биению сердца Октава, обвила бы его шею руками, если бы они не были обезображены. Теперь все это так несбыточно, как смех Сабина, как его рассказы о поездке в Швейцарию, когда он был молодым, здоровым, веселым. Ну, хватит, пора спать. Сегодня очень хочется спать. Я усну сразу, буду спать, как бревно, как камень. Если бы не мои ожоги, я спала бы в его объятиях, да, в его объятиях. Я засыпаю, меня сморил сон».