Лучия Деметриус - Избранное

Минна не ложилась спать. Она блуждала по холлу в ночном чепчике, натянутом до бровей, что-то ворча и выкрикивая монотонным недовольным голосом:

— Эгон, одиннадцать часов! Эгон, иди спать!

Но Эгон, утонувший в глубоком кресле, окончив какой-то рассказ, дремал, опустив на грудь голову. Время от времени он просыпался, удивленно оглядывался вокруг, счастливо улыбался, видя, что Анна все так же штопает или вяжет, сидя на краю кровати, и снова засыпал.

Анна никогда не напоминала ему о его болезни. Сначала она попробовала силой повести его к врачу, но когда он решительно воспротивился, она уверилась, что доктор не ошибся в диагнозе, как никогда не ошибался. Зачем она должна вести его к врачу? Ведь этим она только лишний раз напомнила бы ему о болезни!

Доктор тоже не говорил о своей болезни, он мысленно, как бы со стороны, следил за ней, словно имел дело с пациентом, и все свои оставшиеся силы берег для тех часов, которые проводил с Анной. С утра, когда он вставал, и до четырех часов, когда она возвращалась, он жил одной-единственной мыслью: она придет! Он увидит, как она идет! Она закроет дверь гостиной, и они останутся вдвоем, со своими воспоминаниями, со своей близостью. Он гораздо спокойнее переносил брюзжание Минны, с тех пор как потерял прежнюю остроту слуха. Он уже больше не выходил в город, у него не было никаких болей, но, несмотря на это, он день ото дня становился все бледнее, бледность его приобретала восковой, прозрачный оттенок, и он чувствовал, как теряет силы.

В школе Анна была весь день как на иголках, со своими обязанностями она справлялась быстро и умело, критикуя про себя все, что было не так, как в клинике Таубера; она бы не опечалилась, если бы в один прекрасный день вся эта школа сгорела вместе с учениками (ее нисколько не радовало, когда она видела крестьянских ребятишек, пришедших в город, как некогда это было и с ней, всей душой стремящихся к учению), но сама она была вежливой и исполнительной — так она была приучена, потому что она получала жалованье, потому что иначе работать не умела.

Домой она бежала со всех ног и быстро, наметанным глазом оценивала выражение лица доктора. Потом, пообедав и вымыв посуду, она садилась на край кровати против него и старалась вывести его из мрачного состояния, развеселить, воодушевить.

— Засмейся, Анна, засмейся, как ты когда-то смеялась! — просил он, надеясь услышать ее громкий, здоровый смех, за которым следовал ребяческий жест ее большой руки, прикрывающей рот. Анна пыталась, но смеяться, как прежде, уже не могла. Голос у нее стал почти мужским, лицо тоже мужеподобным, она ходила широким, уверенным шагом на своих длинных, костлявых ногах, и выражение сосредоточенной озабоченности не покидало ее лица даже тогда, когда она оставалась наедине с Эгоном, когда она была счастлива возле него, даже тогда, когда хотела его развеселить.

Доктор продолжал являться в гостиную и после ужина. Несмотря на то что ходить ему было тяжело, он отказался от палки и тайком слегка опирался на мебель, стоявшую на его пути. Но после ужина он быстро засыпал в глубоком кресле, вздрагивал, услышав голос Минны, и снова засыпал.

— Господин доктор, может быть, вам лучше было бы пойти! — шептала Анна, проводя рукой по его волосам. — Она будет сердиться, снова будет кричать. Вы ведь так устали!

Доктор открывал свои большие синие глаза, ласково смотрел на нее, прижимался щекой к ее большой узловатой руке и засыпал снова. Увидев, что он глубоко заснул, Анна тихонько открывала дверь и звала громким шепотом:

— Уважаемая госпожа! Госпожа докторша!

Хмурая Минна, в ночном чепчике, натянутом до бровей, останавливалась посредине холла. Анна осторожно брала доктора под мышки (он стал теперь таким легким!) и почти несла его на своих сильных руках. На середине холла Минна брала его под руку, но не напрягаясь, чтобы не устать, а только так, чтобы чувствовалось, что он переходит под ее покровительство, что он и ей принадлежит тоже. Потом обе женщины молча усаживали его на супружескую постель. Анна быстро покидала спальню, куда в других случаях никогда не входила, а Минна, бессвязно бормоча и брюзжа, раздевала его и укладывала в постель.

Как-то раз Анна Вебер, вернувшись из школы, не увидела доктора в «гостиной». Обеспокоенная, взволнованная, она вбежала в кухню, куда никогда не входила, если там была Минна, согласно договору, заключенному ими с самого начала, и увидела, что Минна готовит чай.

— Переел, ему плохо! — бурчала Минна.