Лучия Деметриус - Избранное

И началось паломничество.

Поначалу городские богачи приходили к нему точь-в-точь как жена прокурора, из чистого любопытства, желая поглядеть на удивительное медицинское оборудование, строгую роскошь розового особняка, на парк с елями и каменными скамьями, потом обращаться к доктору Тауберу стало признаком особого шика — брал он дорого, и позволить себе лечиться у него мог далеко не каждый.

Но Эгон Таубер и в самом деле был хорошим врачом. Он успешно вылечил одного, другого, третьего, и все это были болезни, с которыми другие врачи в городе не могли справиться. Слава его росла, и та быстрота, с какой он завоевал себе популярность, не могла даже присниться скромному врачу, берущему умеренную плату.

Вскоре он уже оперировал в городской больнице своих частных пациентов. Рука у него была легкая и, как принято говорить, счастливая, успешные операции следовали одна за другой.

Зоммер был доволен, и старый Таубер немного распрямил свою согбенную заботами и годами спину. Он был смущен и напуган, когда его сын по самые локти запустил руки в приданое невесты, боялся, что на семью Таубер падет позор, если Эгон окажется плохим врачом, боялся злых языков, которые толковали, что Эгон пускает на ветер деньги, которые столько лет копил Зоммер. В семье Таубер никто не транжирил так широко и напоказ чужих денег, пусть даже полученных как приданое. И старик Таубер молчал, затаив в сердце страх, и опускал глаза, встречая знакомых. Теперь он мог поднять голову и с гордостью посмотреть в глаза людям.

Эгон доказал, что он хороший сын. Как только он начал зарабатывать сам (но не раньше), он назначил родителям пенсию, и она увеличивалась по мере того, как круг его пациентов расширялся.

Взаимоотношения между супругами сложились странные. Минна поначалу ласкалась к нему, хотела, чтобы ее побаловали, но вечно занятый и спешащий муж отвечал на ее ласки сдержанно и сухо. С женой он вел себя чрезвычайно вежливо, но нежность, казалось, была чужда его натуре.

Они вместе наносили необходимые визиты, шествуя по городу под руку, важные и серьезные, по воскресеньям обедали то у одних, то у других родителей или же устраивали обед у себя. Эгон был всегда внимателен к жене, одевалась она лучше, чем у богатого отца, но когда они оставались наедине, то кроме как о хозяйстве или о том, что надо бы еще купить, говорить было не о чем. Эгон уходил в кабинет и читал последние книги по медицине, полученные из-за границы, а Минна скучала в роскошной гостиной, украшенной одной-единственной картиной какого-то модного художника, купленной в Будапеште бывшим коллегой Эгона.

Ни мыслей, ни занятий, ни любознательности у Минны не было. Читать она не любила, успехи мужа интересовали ее лишь в той мере, в какой они могли прославить их дом. Эгон пытался рассказывать ей о своих операциях, о страданиях больных, о болезнях, о лечении, но она всякий раз только вздрагивала от отвращения, страха и брезгливости.

— Рассказывать такие вещи дома! Как тебе это только в голову пришло.

— Но это же очень интересно, Минна! — убеждал он. — Подобная язва встречается редко. Операция была очень трудной и продолжалась целый час, больной находился под наркозом.

— И кровь текла? — пугалась Минна.

— Сосуды были зажаты, но произошло внутреннее кровоизлияние. У больного было слабое сердце, и я пережил тяжелые минуты…

— Замолчи! Замолчи! — визжала Минна. — Что это ты выдумал? Прошу говорить со мной о красивых вещах! Кстати, я хотела, чтобы ты заказал кухонную полку для посуды такую же широкую, как у госпожи Глюк.

Как-то размечтавшись, Эгон с улыбкой сказал:

— Знаешь, хорошо бы найти талантливого скульптора, и пусть он высечет для нашего парка маленького фавна. Я видел такого в венском музее, его привезли из Греции. Пусть у нас на лужайке возле беседки, увитой плющом, стоит белый мраморный фавн.

Минна слегка забеспокоилась и нежно взглянула на мужа своими блекло-голубыми глазами:

— Не много ли мы тратим, Эгон? Зачем нам фавн? В соборе достаточно разных святых.

Таубер замолчал, потеряв всякую охоту мечтать вслух. Желание делиться с ней своими планами пропало. Когда же Минна рассказывала ему о своей знакомой, которая купила новое платье, как поссорились семейства Гросс и Шварц из-за рецепта приготовления рыбы, Эгон не слушал ее и брал газету. Но когда она пела, и голос ее, прозрачный, чистый и сильный, заполнял гостиную, Эгон откладывал газеты в сторону и слушал, закрыв глаза, веря, что слушает страстную душу Минны, которая живет богатой внутренней жизнью, в глубины которой ему не дано проникать. Эгон не был уверен, что хочет потратить принадлежащее ему время на то, чтобы познать эту жизнь, ему даже казалось, что это стало бы препятствием на его пути, который начался так гладко и просто. Но все-таки ему хотелось бы этого, как хотелось уюта в доме, красивой картины в гостиной, красивого парка, как хотелось иногда поделиться своими планами, замыслами, перспективами врачебной практики, ненасытной научной любознательностью. Но пианино закрывалось, и жена его, маленькая толстушка, смотрела на него выцветшими блекло-голубыми глазами, и если не отправлялась в спальню, то заводила нудный разговор об овощах, которые дорожают, или о сапожнике, который так и не принес туфель. Эгон молча следовал за ней в спальню или снова брал книгу и открывал ее на нужной странице своими длинными, ловкими и холеными пальцами хирурга.