Лучия Деметриус - Избранное

Гости запротестовали. Дуэль будет не по правилам: каждая сторона должна иметь по два секунданта. Друзья могут и помириться, не обязательно доводить дело до дуэли. Во всяком случае, дуэль можно отложить. Но заупрямившийся Бароти хотел драться немедленно, в этот же вечер, даже если у каждого будет по одному секунданту. Про себя он подумал о страшной ночи, которую ему придется провести, если дуэль будет отложена, о скандале с Иолан, которая окончательно сведет его с ума, о своих колебаниях на следующий день и предпочел покончить с этим тут же, немедленно, пока он еще полон возмущения. Он должен смыть свой позор перед Телегди и сохранить его в качестве друга. Ведь сейчас он выглядит благородным ревнителем чести!

Бароти вышел на террасу и стал громко сзывать слуг. Маргит и Берта, Ибике и Ленци бросились кто куда — кто к террасе, кто к амбару, где староста пировал с кучерами и дворовыми, которые, услышав зов, побежали к дому.

— Янош, на чердаке лежат большие факелы. Принеси их сюда!

Янош бросился со всех ног выполнять приказание. На чердаке лежала дюжина больших факелов, приготовленных графом ко дню рождения своей жены, который в имении Бароти всегда праздновался с большой помпой при огромном стечении гостей.

— Миклош, принеси ящик с пистолетами.

Миклош поспешил в дом.

Пал, много лет занимавшийся фехтованием, выглядел бы весьма эффектно со шпагой в руках. Он предпочел бы показать себя перед зрителями в бурной схватке, искусно и грациозно защищающимся против тяжеловесного и неуклюжего Бароти, но выбор оружия принадлежал не ему. Впрочем, он был таким же прекрасным стрелком, как и фехтовальщиком.

Факелы были зажжены. Луна начала склоняться в сторону покрытых лесом холмов, и красноватый, кровавый свет факелов освещал лучше, чем луна, обширный сад, раскинувшийся перед террасой. На кустах жасмина, на глицинии, обвивавшей колонны террасы, на лужайках и клумбах играли красные отсветы. Оба секунданта, полковник Бодроки и лейтенант Шофолви, стояли на нижней ступеньке лестницы. Выше их неподвижный и сосредоточенный Телегди держал под руку бледную, дрожащую под голубой бархатной накидкой Эржебет.

Во дворе около кустов собралась вся челядь — испуганные, удивленные и любопытные женщины, кутавшиеся в шали, мужчины, оторвавшиеся от попойки в амбаре, поспешно надевшие на себя куртки и праздничные кафтаны с шитьем, которые они сняли, чтобы не запачкать, а теперь второпях застегнули не на те пуговицы. Музыканты, отступившие в дальний угол к самым воротам, прижимали к груди скрипки, вращая черными глазами, жались друг к другу, продрогшие от ночной сырости, и безрадостно размышляли о том, что и здесь им, наверно, ничего не заплатят, как это случилось накануне на свадьбе, потому что и здесь праздник кончается ссорой.

Около ворот и вокруг конюшни начали собираться крестьяне, разбуженные шумом на господском дворе и светом, неожиданно вспыхнувшим в саду. Подходили молчаливые мужчины в накинутых на плечи куртках, женщины в платках, босоногие, заспанные, вихрастые ребятишки. Лаяли собаки, сбежавшиеся к конюшне.

Бодроки отмерил дистанцию. Противники, молча ожидавшие сигнала, стояли с пистолетами в руках. Их тени легли на освещенные кровавым светом песок и на стену дома.

На лестнице, опираясь на руку отца, дрожала Эржебет и молила бога, чтобы ничего не случилось с Палом. Ведь если Бароти, разгневанный, надувшийся, красный как рак, хорошо прицелится, он убьет его! Может быть, Пал действительно вошел в комнату Иолан только для того, чтобы узнать, как она себя чувствует? Может, все, что ей в этот вечер казалось странным и многозначительным, только плод ее воображения, движимого ревностью? А может быть, и прогулки, и слова, которые говорил ей Пал в Телегдфалве, были ложью? Но у него был такой проникновенный голос, такие искренние глаза, заглядывающие ей прямо в душу! И сегодня он ей сказал, что предпочитает первую расцветшую веточку… Это она во всем виновата, не заметила, что Иолан стало плохо, и сама не пошла осведомиться о ее самочувствии. Тогда бы ничего этого не было… А теперь Пала могут ранить! Эржебет с отчаянием посматривала на отца, но его лицо было неподвижным, ее взгляд скользил по нему, как по стене, а железная рука, сухая и крепкая, сжимала ее руку, как клещами. «Иисус, Мария, святой Антоний…» — шептала она про себя молитву.

Из спальни, из-за тяжелых бархатных штор Иолан наблюдала за суматохой в саду. Посредине лужайки вырисовывался стройный силуэт Пала, а в нескольких шагах от него, словно мешок, стоял Ласло. «О боже, если этот идиот случайно ранит или убьет Пала?! Нет, нарочно он этого, несомненно, не сделает, но может сделать от страха. Ласло, Ласло! За эту дуэль ты мне будешь платить всю жизнь, и платить с процентами!» Кто-то, стоявший на лестнице, кого Иолан не могла видеть из комнаты, подал сигнал. Иолан сцепила пальцы и затаила дыхание.