Владимир Козлов - Рассекающий поле

Положено ли оно мне по статусу? Что у меня за статус? Где я, где Рафаэль? Зачем домохозяйке Ван Гог?..

Если вдуматься, сколько в этой логике наносного. Отношения человека и искусства извращены.

Конечно, я не домохозяйка. Уникальность моего опыта состоит в том, что я почти никто. «Студент». Пара плохих отметок отделяет меня от звания «совершенного никто». За мной не тянутся традиции рода. Мой род пытается возникнуть на новой земле, среди неблизких людей, в недостроенном городе. Если есть традиция в моем роду, так это традиция цепляться за жизнь. Когда человек цепляется за жизнь, он еще не в полной мере человек – он только пытается им стать. Но зато он в этот период усиленно думает о том, что значит быть человеком. Да, это про меня: я, недочеловек, – усиленно думаю о том, что готовым людям кажется давно решенным. Например, об отношениях человека и искусства. Казалось бы, что я, тупая заготовка под человека, могу знать об этих отношениях? Но на деле могу главное – инстинкт выживания мне подсказывает, чт о в искусстве мне поможет стать человеком. И никому больше не подскажет, потому что у них нет такого инстинкта. Они уже люди, им уже все про все ясно. Они уже себя похоронили. Им Гераклы чисто глаз радуют.

А может быть, здесь так пусто оттого, что власть ушла отсюда? Потешилась императрица, отдыхая между любовниками. Накупила, не глядя, частных коллекций. Двадцать лет гребла – на три дворца нагребла. Библиотеку Дидро купила, назначила самого Дидро в ней библиотекарем. Видела хоть, что за книжки купила-то? Интересные? Про что?

А вся свита рты пооткрывала. О-о, искусство! Да, мы все понимаем, что такое искусство! Искусство – это о-о-о! Вы художник? Да, мы вас знаем, императрица о вас спрашивала… Вот и все искусство, вот и весь его реальный авторитет.

Только не надо мне говорить, что император определяет высоту искусства. Но он когда-то вышел именно отсюда – это факт. А теперь, похоже, власть несколько потеряла интерес к культуре. Президенту Ельцину одинаково плевать на Солженицына и Пелевина. Или его преемник будет разбираться в русской поэзии XX века? Придет за советом к поэту Кушнеру? Нет, увлечение королей прошло. Остался только вот этот опустевший храм уединения. Прислуга, научившаяся когда-то открывать рот, созерцая культуру, сейчас открывает его, наблюдая полет теннисного мяча. Так о чем мечтать художнику с большой дороги?

«Проституток не люблю, – говорит иногда Саша, – лярв люблю». Он знает, о чем говорит. Лярва – любвеобильна. Она может и тебя полюбить – если разглядит вблизи. И искусство может полюбить – по той же причине. За так полюбить, бесплатно, ради удовольствия. Она может себе позволить. Она заработает в другом месте и другим местом. Она может даже Эрмитаж построить, потому что она же еще и власть. Так неужто на нее одна надежда? Что она нас полюбит минут двадцать – нас, ищущих, недолюбленных, недолюбивших?

Да что там нас – меня!..

Ну разве не умилительно то, что великая русская культура в Эрмитаже представлена интерьерами? И галереей героев войны 1812 года. Наверное, они считали, что России еще нет, что она должна появиться, развиться после знакомства с бюстами римских судей. Да, я знаю, что тут все символично и аллегорично – даже размеры, подобранные заморскими зодчими, прославляют русское величие. Но ясно, что весь этот музей – о том, как Россия влюбилась в европейскую культуру. А может, они просто хотели себе хотя бы один квартал Италии?

Франция, Франция, вот это культура! Но кто назовет хоть одного крупного художника Франции XVII–XVIII веков, когда жили Рембрандт, Тициан, Рубенс? Вот целый зал посвящен Пуссену. Посмотрите на эти картины – на кого они могли повлиять? Зато посмотрите на их эмали, камеи, посуду, севрский фарфор, отделанные шкатулки и комоды. Вот чем занималась эта культура – жила!

Впрочем, какие тут могут быть национальные чувства. Здесь должно быть все равно, француз ты или русский. Да, пожалуй, мне это понятно. Именно поэтому ты смотришь на итальянское полотно – и, не стесняясь, берешь от него все, что можешь, не думая о том, не чужое ли ты прихватил. Нет, не чужое: в искусстве все, что можешь унести, – твое.

В зале фламандцев с огромных полотен смотрят хлеба и фрукты, дичь, рыба и сыры. Бюргеры рисуют бюргеров. Рисуют яркими красками некрасивые предметы. И люди со всего мира теперь приезжают их смотреть.

Иностранцы смешные – хорошо одетые и при этом любопытные, редкое у нас пока сочетание. Негры ходят и смотрят на картины, на которых ни одного чернокожего. Да, друзья, там много чего нет. Я вот тоже думаю, почему тот мир, который я проехал, не на картинах. Пускай бы стал в раму такой, какой есть. Не надо прихорашивать – он заиграет глубиной от одного моего любящего взгляда.