Надежда Нелидова - Яма [сборник]

Когда с рычанием, хрустнув небольшим, но сильным костяком, поднялся, на кожаном диване остался лежать съеженный, скомканный, запачканный алой кровью комочек.

Не спеша подобрал он спутанные на голенькой спинке, не умещающиеся в его руке волосы и тщательно отер во всех складках, осушил ими свой пах. Майка только глубже втиснула голову, когда он бросил ей на спину липкий клубок. Теперь в ней не оставалось ничего, не принадлежащего ему.

— Уже поздно. Тебе пора.

Не отрываясь от спасительной поверхности дивана, Майка шепнула: «Мне некуда идти».

В эту ночь он не дал ей сомкнуть глаз и ужасно измучил ее. Всеми известными и тут же изобретаемыми способами продуманно, не спеша, безжалостно выворачивая, выламывая маленькое гуттаперчевое тело, он постарался впрок, надолго извлечь из безответной девчонки все, что подсказала ему фантазия.

К утру от Майки ничего не осталось. Ничего собственного от нее, опустошенной, выскобленной досуха, до донышка, не осталось. Она была шелухой, апельсиновой долькой, которую высосали, разжевали и безжалостно выплюнули. Не было частички тела, которую он не сумел бы сегодняшней ночью сделать своей. И вместе с каждой частичкой тела отмирала, усыхала Майкина душа. Она стала слугой, рабой этого первого в ее жизни мужчины. Она вся, до мизинчика, растворилась в нем.

Утром ей было приказано поджарить картошки с мясом: он устал, как скотина, и чертовски хотел жрать. Сам остался лежать на диване, укрывшись до пояса одеялом. Курил и смотрел, как Майка, согнувшись старушонкой, циркулем передвигая онемевшие, в синяках, ноги, тащит ведро с крупной картошкой, чистит, режет соломкой и вываливает в скворчащий плавящийся шпик, переложенный кусками мяса.

— Слушай-ка, — недовольно, точно сейчас только заметив, крикнул он, — когда ты успела натянуть платье? Сними!

Майка отложила нож, послушно расстегнула и стащила казенное платье, оставшись в узкой жесткой сорочке.

— К черту сорочку! — крикнул он. — Все снимай, слышишь? Все к черту!

Она сняла сорочку. Помедлив, взялась за трусики… оглянулась на него. «Все», — подтвердил он. Она ровной стопкой сложила одежду на пол и продолжала стоять у плитки голая, дрожа от холода. Все же за завтраком он сжалился над ней и разрешил надеть платье. И даже сказал поощрительно с набитым ртом:

— Готовить умеешь. Ничего.

Бледная, с синяками под глазами, она робко просияла. Пожалуй, самое жестокое, что он сделал после всего: когда, уже одетый, увидел, что Майка недвижно сидит на диване. Он взорвался, заорал:

— Какого черта сидишь? Мне пора идти, ясно? Думаешь, я тебя здесь оставлю? Черта с два, — и он совал ей в руки скомканную кофточку, пальтишко. Тут Майка, не осмеливаясь поднять глаз, медленно опустилась на колени.

Она прижималась лбом к его ботинкам и, целуя их черными вспухшими губами, тихо умоляла своего возлюбленного, господина и мучителя своего, чтоб он сжалился над ней и позволил остаться угождать ему дальше. Она будет жарить ему на ужин мясо, варить по утрам кофе. Он будет доволен, вот увидит. Она не может жить без него.

Но он не собирался слушать бредни, всовывал бессильно уроненные руки в рукава пальто, выталкивал вон ее, слабо упирающуюся.

Майка села в автобус, поехала куда-то, потом вернулась с полдороги. Она не представляла, куда и зачем ей надо ехать. И вечером снова сидела на батарее под фиалками. И снова примерно в то же время увидела высокую рыжеволосую красавицу, выходившую из его двери. Она стремительно пронеслась мимо Майки, едва не опрокинув полами шубки горшки с цветами и не заметив этого. Спустя минуту парень вышел с чайником. И остолбенел, увидев Майку. Он считал, что распрощался с этой слабоумной раз и навсегда.

Но острое воспоминание о тесном, узеньком, бескостном и бессловесном теле заставили его принять решение, в результате которого Майка снова оказалась на кожаном диване, жестком и холодном, как операционный стол. Рано утром он вновь безжалостно выставил ее за дверь, пригрозив, чтобы ноги ее здесь больше не было. К вечеру Майка вернулась.

Они выпили коньяку (чемодан стал чуть-чуть легче). И, так и не успев дотронуться до Сашиной белой шеи, хотя бы погладить гладкие рыжие волосы, Андрей повалился на полку и уснул мертвым сном. Если бы он был способен видеть, то стал бы свидетелем следующего.

Минуту Саша сидела неподвижно, не отрываясь смотрела на него. Громко позвала по имени и потрясла за плечо. Он ответил здоровенным густым храпом. Выглянув в коридорчик — убедившись, что пуст, заперлась на ключ и выдвинула «секретку».