Сэм Липсайт - Объект Стив

— Мне придется попросить вас уйти, — сказал я.

— Когда, мужик?

— Что когда?

— Когда ты попросишь меня уйти?

— Сейчас, — сказал я. — Уходите.

Незнакомец булькнул мокротой в носоглотке, видимо, собираясь харкнуть.

— Не надо, — сказал я.

— Прекрасная служба, — сказал он. — Живенько так.

— У тебя серьезные неприятности, сынок, — сказал Фергюсон. — Я хороню полицейских.

— Ты меня не испугаешь, ты же шибздик мелкий, — заявил незнакомец. — Ты сам-то знаешь, какой ты мелкий?

— Пожалуйста, — сказала Фиона. — Уйдите немедленно.

Незнакомец посмотрел на мою дочь без всякой нежности. Затем сдвинул на нос темные очки — вероятно, хотел изобразить глазами что-то хитрое. Пятно у него на щеке явственно поблескивало.

— Я Дитц.

— Фиона, — ответила моя дочь.

— Передай своему отцу, что у меня для него есть важное сообщение. Единственное лекарство — это болезнь.

— Все, — рассвирепел я. — С меня хватит. Убирайтесь отсюда. Быстро.

— Расслабься, — сказал Дитц.

— Расслаблюсь, когда умру, — ответил я.

— Оригинально. Просто запомни, что я сказал.

— А что вы сказали?

— Черт возьми, — сказал Дитц, и вся его развязность тут же куда-то делась. Он хлопнул себя ладонью по лбу.

— Вы не помните, что вы только что сказали.

— Я же говорил им, что еще не готов к встрече с миром людей.

— О чем это вы?

— Я, бля, о кластерах-хуястерах, бля, вот, о чем я, бля, говорю.

Дитц на мгновение застыл, а потом опрометью выскочил из залы. Фергюсон запер за ним дверь.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Я думал, он друг усопшего.

— Ничего страшного.

— Если бы я знал, что он собирается отколоть, он бы у меня кровью умылся.

— У вас?

— Раньше я был жокеем, — сказал Фергюсон. — У меня колени — ого-го. Видели бы вы, что я делаю с кокосовыми орехами.

— Тебе нужны деньги? — спросила меня Фиона в такси по дороге домой. — Сколько стоил этот кубок?

— Это называется урна, — сказал я. — Кто был тот человек?

— Забудь, — сказала Фиона. — Наверное, из психушки сбежал. Откуда ты взял бабло на урну?

— Бабло? Ты говоришь, как владелец венчурного фонда на кокаине.

— Я когда-то встречалась с одним таким. Во время бума.

— Слышать об этом не желаю.

— Разумеется, не желаешь. Послушай, я не виновата, что у меня рано начался пубертатный период. Не я же клала гормоны в молочную смесь.

— Давай не будем на эту тему.

— Давай не будем. Ты счастлив?

— В существующих рамках.

— Ну и?

— У Кадахи было кое-какое бабло. Я потратил почти все на урну.

— Я могу занять денег у мамы.

— Слышать об этом не хочу.

— Но у Уильяма с деньгами нормально.

— Уильям удовлетворяет.

— Я серьезно.

— Не сомневаюсь. Может, мне вообще к ним переехать?

— Я спрошу.

— Я шучу.

— А я нет. Папа, ты очень болен. Рядом с тобой должны быть люди.

— А ты? Я думал, ты обо мне позаботишься.

— У меня сейчас жуткий переходный период. Не думаю, что от моего присутствия кому-нибудь станет лучше. Мне нужно пространство, чтобы обдумать все.

— Что обдумать?

— Мою к тебе ненависть.

— Ты меня ненавидишь?

— Я этого не говорила, — ответила моя дочь, ковырнув свою оспину.

Я всю ночь не спал, сидел, пил водку Кадахи и смотрел его видеокассеты. Пальба, перестрелки, дуэли под палящим солнцем. Пыль и удел границы. Никаких переходных периодов или пространств. И ничего не надо обдумывать. Выхватывай. Щелчок кожи… Рукоять сама ложится в руку. Кадахи верил в такую ясность.

А я не мог себя заставить.

Когда родилась Фиона, я очень беспокоился о счетах, о моих отцовских недостатках и потенциальной узурпации, заметных в блеске глаз моей жены.

— Ты везунчик, — говорил Кадахи.

Когда меня назначили руководителем отдела, я стал скрытным и подозрительным и в каждой встрече выискивал предвестия неповиновения.

— Расслабься, — говорил Кадахи. — Ты уже победил.

Когда Мариса ушла от меня, Кадахи пил за избавление от нее. Потом надрался и признался, что любил ее и даже один раз лизнул в ухо. Это было на День Благодарения, когда она ковыряла ямс вилкой.

— А еще она вертела передо мной задницей, хоть и в малых количествах, — сказал он.

Честно говоря, я все это знал, но дал ему исповедаться и простил. Прощение, как и грех, судя по всему, — лишь следствие сокращения выбора. Черт, это было только ухо, всего лишь задница, да и Кадахи не Уильям, как ни верти.

Этот вечер признаний закончился пьяными объятиями на бульваре, под фонарем. Может, в тот момент мы оба думали о своих отцах.