Антония Байетт - Обладать [litres]

Возможно, я говорю так лишь из удовольствия ввернуть кстати цитату. От которой лицо твоё озарилось бы улыбкой. Ах, Кристабель, Кристабель, я вымучиваю из себя эти фразы, каждую с оглядкой, прошу тебя войти в моё положенье и вспоминаю, как мы умели услышать мысль друг друга, уловить во мгновение ока, так что не было нужды оканчивать речи…

Но есть нечто, что я должен знать, и ты знаешь, о чём я. Я говорю «должен знать» и сознаю, до чего по-деспотски это звучит. Но я в твоих руках, и мне приходится умолять тебя рассказать мне… что стало с моим ребёнком? Он родился, он жил? Ты скажешь, как могу я спрашивать, не зная обстоятельств? Но как могу я не спрашивать, ничего не зная? Я продолжительно беседовал с твоей кузиною Сабиной, она доложила мне лишь то, что было известно им в Кернемете — простое, очевидное, внешнее, — что исход неясен…

Пойми же, я отправился туда, в Бретань, влекомый любовью, желаньем помочь, беспокойством за твоё здоровье, — я жаждал позаботиться о тебе, обустроить то, что можно обустроить… почему же ты отвернулась от меня? Из гордости? из страха? из чувства независимости? Или тебя внезапно обуяла ненависть от мыслей о том, сколь розен удел мужчин и женщин?

Но право же, мужчина, который знает, что у него был или есть ребёнок, но не знает ничего сверх того, заслуживает хоть немного жалости.

Но о какой жалости здесь можно говорить? Я заявляю наперёд: что бы ни сталось, ни случилось с этим ребёнком, я пойму всё, я приму всё, только мне надобно знать! — самое худшее уже мною воображено… и прожито в моём сердце…

Ну ты же видишь, я не могу, не умею писать к тебе, такие письма не могут быть отправлены; я посылаю тебе другие, более околичные, скользящие мимо цели, а ты всё не отвечаешь на них, мой милый демон, моя мучительница… Не могу дальше.

Разве смогу я когда-либо забыть страшные речи, раздавшиеся на спиритическом сеансе?

«Ты сделал меня убийцей!» — это обращено было ко мне, и этого не взять вспять — каждый день в голове моей звучит это обвинение.

«Нету ребёнка» — исторглось диким стоном из уст той глупой женщины, и чего здесь было более: хитрой догадки, нечаянного смысла или подлинного мыслечётства, — разве мне когда-нибудь дано будет узнать? Но пусть знаешь ты, Кристабель, — ты, которая никогда не прочтёшь этого моего письма, как и многих других — ибо словам не перейти бездны, — что я, невзирая на отвращение и страх, и на обязанности мои в этом мире, и на змея любви, ещё сжимающего мне сердце последними кольцами, знай, что я сам был близок к тому, чтобы сделаться убийцей, а вернее, самоуби…

Читая, она держала письмо за уголок брезгливо-боязливо — так обращаемся мы с неживой осой или скорпионом, укуса которых, даже расплющенных, почему-то страшимся. Она теперь же развела небольшой огонь здесь, в простом чердачном камине, и сожгла это послание, пошевеливая кочергой, помогая ему скорей обратиться в мягкие чёрные хлопья. Потом взяла нераспечатанный конверт и вертела в руках — не отправить ли следом, — но не могла решиться, и огонь в камине погас. С тем, неоконченным письмом всё понятно: ни она, ни Рандольф — ни получательница, Кристабель Ла Мотт, — не пожелали б сохранить его, полное неясных обвинений… кого и в чём, лучше вовсе не задумываться…

Она затопила камин основательней, дровами и несколькими кусками угля, и, зябкая, подсела в своём пеньюаре к решётке, ожидая, когда ровный отсвет ляжет на стену и займётся тепло.

Ложь, подумала она, ложь прошла трещиной через всё здание моей жизни. Ложь одолела.

Прежде она внушала себе упрямо, что её боязнь ясности, её готовность довольствоваться приблизительностью , вся шарада отношений с Рандольфом, которую она построила, — если не искупались, то, во всяком случае, сглаживались, уравновешивались её, как считала она, непреклонным стремленьем быть до конца честной с собой…

Рандольф был соучастником недомолвки. Она не знала, какого он мнения об их совместной жизни. Этого они никогда не касались в беседах.

Она не знала правды и не пыталась постичь, но порою у неё было ощущение, словно она стоит на глинистом склоне, готовом оползти вглубь оврага, расселины.

Она верила в крепость и истинность подспудного, неизречённого и лелеяла в душе странный, причудливый образ, навеянный неким отрывком из «Принципов геологии» сэра Чарльза Лайеля. Как-то давным-давно она читала вслух Рандольфу главу, приведшую его в восторг, о плутонической теории образования пород, но самой ей запомнился оттуда больше всего один красивый отрывок, она списала его к себе в тетрадь: