Вера Колочкова - Я вас люблю – терпите!

В прихожей тихо открылась дверь, и Катя тут же оторвала голову от подушки – отец пришел! В коридоре половица скрипнула – крадется, наверное, как преступник. Пойти его чаем напоить, что ли? Или ужином накормить? Все равно не спится…

Отец уже был на кухне, стоял перед открытой дверцей холодильника в задумчивости. Увидев младшую дочь, вздрогнул, как будто его и впрямь застали на месте преступления.

– Катюнь, ты чего не спишь? Я разбудил тебя, да?

– Нет, пап, я не спала. Садись, я тебе борщ разогрею.

– Так это… Вдруг маму разбудим?

– А мы тихонько. Ты садись, садись, я сама все сделаю.

– Давай… Я, Катюнь, такой голодный, с утра маковой росинки во рту не было.

– А чего так? У вас же на автобазе вроде хорошая столовка. Отчего не обедал?

– Да не был я сегодня на работе. В областной центр ездил. Светланке плохо стало, ну я и…

Он вдруг замолчал, уставился на нее так испуганно, как смотрит человек, случайно сболтнувший лишнего. Сделав вид, что не заметила его испуга, Катя спросила как ни в чем не бывало, будто речь шла о домашней обыденной ситуации:

– А чего ей плохо стало? Заболела, что ль?

– Да тут, понимаешь ли, какая штука… Ей же рожать скоро. Вот она и боится. Где что кольнет, сразу в панику впадает. Вот и повез ее на обследование.

– И что?

– Да вроде нормально все. Сказали, пора на сохранение ложиться. Завтра утром ее в наш роддом отвезу. Ты это… Не обижаешься, что я тебе… Все это рассказываю?

– Нет, пап. Чего обижаться-то? Кто у нас с Милкой будет? Братик? Сестричка?

– Братик. Братик у вас будет. На днях уже.

– И ты, значит, этим обстоятельством сильно счастлив?

– А как же! Конечно, счастлив. Только и сам не знаю, что мне с этим счастьем делать.

– Да уж, – нахмурилась Катя. – Странновато, конечно, все это выглядит. Довольно дурацкая ситуация сложилась, согласись.

– Ага… – поник отец. – Я и сам все время про это думаю.

– Так одними думами ситуацию не разрешишь.

– То-то и оно, что не разрешишь… Ее вообще, похоже, никак не разрешишь.

– А ты с мамой еще раз посоветуйся! – не отказала себе в легкой издевке Катя, ставя перед отцом тарелку с дымящимся борщом. – Погоди, я сейчас еще сметаны положу…

Отец, похоже, и не заметил ее издевки. Вздохнув, принялся за борщ, ел торопливо, жадно, низко склонив голову над тарелкой. Сев напротив, Катя с трудом сглотнула подступившую к горлу бабью жалость, ругнула себя мысленно – и без того запутался мужик, еще и родная дочь лезет с дурацкими советами.

– Пап, да не переживай, чего ты… В любом случае ты поступаешь порядочно. Ты ж ее не бросил и от ребенка не отказываешься. А остальное… Со временем все как-нибудь образуется…

– Да, дочка, спасибо, – отец поднял на нее голубые, разбавленные пронзительным отчаянием глаза. – Спасибо, что не обижаешься на меня. А насчет порядочности… Господи, да какая вообще может быть в моей ситуации порядочность? Болтаюсь, как дерьмо в проруби, – ни там, ни здесь от меня толку нет. Мама, конечно, у нас мудрая женщина, закрыла на все глаза, да только ей тоже, думаю, от этого не сладко. И Светланке не сладко. Она ж такая… Такая маленькая, слабенькая, боится всего… Двери каждую ночь на все замки запирает, думает, мама ее убивать придет… Завтра в роддом идти, а она там одна…

Лицо его вмиг озарилось и радостью, и тяжкой заботой. Даже глаза стали мягче, ушла из них горестная пронзительность, уступила свое место мыслям о маленькой и слабенькой Светланке. Сердце у Кати вдруг зашлось ревнивой обидой – вот так, да? А они тут все что, выходит, большие и толстокожие? Жалость, конечно, жалостью, а ревность дочернюю куда девать? Запихнуть внутрь себя и воли не давать?

– Что ж ты ее, маленькую и слабенькую, одну-то оставил? И остался бы там, что ж…

И опять отец не заметил ее издевки. Помолчал, потом глянул прямо в глаза уже с той, с прежней, горестной пронзительностью.

– Да я бы остался, конечно. Только не могу, Катюнь… Я маме обещал ночевать домой приходить. Уговор у нас с ней такой. Чтобы все прилично соблюдено было.

– Да на твоем месте чихать я бы хотела на ваш уговор! Кому нужны ваши уговоры, сам подумай!

– Да как же чихать? У нас же это… Семейное торжество скоро… Милкина свадьба, люди соберутся, все чин чинарем будет. У нас же семья, Катюнь, с этим надо считаться.

– Ну да. Ишь как ты насобачился – прямо по маминому тексту чешешь. Здорово она тебя обработала. Хлыстом стеганула, и ты – к ноге.

– Не говори так, дочка. Не надо так зло говорить про маму. Она же как лучше хочет. Для тебя, для Милки.