— Бабки есть, значит, и мобила должна быть, — уверенно произнес он. — Сама отдашь? Или раздеть тебя придется?
— Мальчики, не напрягайтесь, — Ирина говорила по-прежнему спокойно, — нет у нас телефонов. И плееров тоже нет. У нас вообще ничего нет. Нам не разрешают.
— Ага, щас, — протянул ленивый, он же главный.
— Отвалите, — негромко, но очень твердо произнес четвертый, до этого стоявший словно чуть в стороне и не проронивший ни слова, но внимательно наблюдавший. — У них действительно ничего нет. Они из выселенного дома, мне дядька говорил, у него сосед по гаражу в полиции работает.
— Но бабки-то есть, — возразил тот, которому посчастливилось найти у Дуни в сумке деньги. — А ты говоришь: ничего нет. Раз бабки есть — значит, дядькин сосед гонит.
— Отвалите, я сказал! — Четвертый повысил голос. — У них подвязки на уровне Кочубея. Или вам проблемы нужны?
Картежники неохотно побросали на одеяло сумки, в которых все еще надеялись найти хоть что-нибудь, из чего можно извлечь либо деньги, либо пользу.
— Считайте, телки, что вам повезло, — бросил на прощание тот, который взял деньги.
Дуня и Ирина стояли неподвижно, глядя вслед удаляющимся парням, которые вернулись к своей скамейке и уселись на нее, предварительно собрав карты.
— Уф-ф, — вздохнула Ирина и начала складывать полотенца, мокрые купальники и одеяло. — Кажется, обошлось. А могло и не обойтись. Хорошо, что я телефон не взяла, как чуяла, потому и кошелек дома оставила. А ты зачем столько денег с собой потащила?
— Не знаю… По привычке. Ну как без денег из дома выходить? А вдруг на такси придется ехать? А вдруг купить что-то?
— Купить… — проворчала Ирина. — Забыла, в каких условиях мы должны жить? Где ты что купишь-то после восьми вечера? Закрыто все! Сколько раз повторяли — ничего у вас в голове не держится. Это сейчас у вас и такси под боком каждую минуту, и магазины круглосуточные, а в те времена ничего этого не было. Выходишь погулять вечером — максимум, что тебе нужно, — это пара монеток для телефона-автомата, больше деньги тратить все равно не на что. Триста рублей с собой на пляж взять вечером! Уму непостижимо!
— Ну не сердись… Пожалуйста…
— Да я не сержусь. Просто сильно испугалась, а теперь отхожу.
— Ты испугалась?! — Дуня ушам своим не поверила. — Мне казалось, ты была такой спокойной, уверенной… Вот я действительно перепугалась до смерти, даже ноги подкашивались, а ты — само хладнокровие.
— Профессия такая. Сыграю, что хочешь. А внутри, под профессией, живой человек. И страшно мне было не меньше, чем тебе. А может, даже больше.
Они обошли скамейку с картежниками по большой дуге, ступая почти по кромке воды, прошли по тропинке между соснами и оказались на улице. Да, Дуня не ошиблась, столб с оранжевой коробкой здесь стоял. Ирина перехватила ее взгляд и отрицательно покачала головой:
— Нельзя. В те времена тревожных кнопок на улицах не было.
— А если бы у нас были мобильники?
— Тоже нельзя.
— Что же делать? Не может же такого быть, чтобы человек в случае опасности не мог вызвать полицию… В смысле, милицию. Как люди в те годы поступали?
— Никак. Сами выкручивались. Одним везло, другим — нет. Интересно, кто такой Кочубей. Не знаешь?
— Нет. Все-таки я не верю, что ты испугалась. Испуганная женщина не стала бы поднимать юбку и демонстрировать целлюлит, — заметила Дуня.
— А, это из сериала одного, в котором я снималась лет десять назад, — засмеялась Ирина. — Сама бы я, конечно, никогда в жизни до такого не додумалась, а сценаристы сочинили, и режиссеру понравилось. Кстати, когда эту сцену снимали, все сомневались, говорили, что в реальной жизни такой прием не сработает. Вот мы и проверили сегодня. Действительно, не сработал. Нас с тобой спас неизвестный герой по имени Кочубей, одного упоминания его имени хватило.
— И тот, кто это имя произнес, — добавила Дуня. — Оказывается, именно он у них главный в компании. А стоял так незаметно, молчал, даже близко не подошел. Надо же, как бывает.
— Дунечка, знаешь, чем жизнь отличается от театра? В театре главный герой больше всех остальных говорит и делает, больше времени на сцене проводит. А в жизни почти всегда главным оказывается тот, кто молчит, ничего не делает и стоит в сторонке, прячется в тени.
Интересно… Об этом можно будет подумать.
* * *
— Он назвал себя трусом, дураком и подлецом. Теперь пыхтят, пытаются сообразить почему.
— Ерунда. — Райский голосок заметно повеселел. — Ничего нового. Все мужики, если вдуматься, трусы, дураки и подлецы.
Читать дальше
Я люблю произведения Марининой ,но ЭТО я дочитывала из уважения к ней. Нудятина.