Евгений Спангенберг - Записки натуралиста

Слабый стук в окно прерывает мои мысли. Тотчас осторожно скрипит дверь, я с собакой выхожу во двор и испытующе смотрю на морской горизонт. Размещение туч позволяет предполагать, где ночью опустились пролетные стаи. «Лучше под Корбик», решаем мы с приятелем и направляемся знакомой дорогой.

Чуть брезжит бледный рассвет – мы на месте. Перед утром стихает ветер, умолкает море, меркнут звезды, и только загроможденный тучами южный горизонт напоминает нам о беспокойной ночи.

Охоту на перепелов нельзя начинать рано. Взлетевшая «пестренькая птица положительно растворяется в сумерках; приходится ждать, когда совсем посветлеет. И мы, растянувшись на крупных камнях, еще теплых от вчерашнего солнца, вслушиваемся в монотонный треск насекомых и, болтая о разных вещах, ждем первых лучей солнца.

Но вот на соседних холмах ниже нас звучит один, другой выстрел – пора начинать. И если перепелов много, то отдельные выстрелы вскоре сливаются в нестройную канонаду. Но как бы ни были велики высыпки, стрельба резко прекращается около половины восьмого: ведь все это местные люди, и после перепелиной охоты они спешат своевременно попасть на работу. Только я не спешу домой и, сидя на невысоком холме и провожая глазами охотников, по масти собак издали узнаю их владельцев. Потом тихонько спускаюсь с холмов к морю и, перед тем как окунуться в прохладную воду, долго сижу вдали от обычно многолюдного пляжа. Опять безоблачно синее небо, безмятежно бирюзовое море, неподвижен еще прохладный утренний воздух.

В восточных частях Сибири и в Уссурийском крае, где обитает японский перепел, также существует массовый осенний пролет и перепелиный промысел. Птицы летят к югу, у южной границы нашей страны образуют большие скопления, и здесь высоко ценятся как превосходная дичь.

Но мне лично не пришлось ни наблюдать пролета японских перепелов, не участвовать в их осеннем промысле. Вообще японского перепела я знаю не так хорошо, как его европейского собрата. Только в 1938 году я впервые столкнулся и познакомился с этой птицей.

В то время я работал в Уссурийском крае и жил в небольшой деревеньке в нижнем течении реки Большой Уссурки. Целые дни проводил я с ружьем и собакой-лайкой среди природы и домой возвращался обычно поздним вечером.

– Вы какой дорогой к сопкам ходите? – как-то за ужином спросила меня хозяйка.

– Как какой? – несколько удивился я.– Конечно, прямой, через болотину, то есть вашим зимняком, которым вы за дровами ездите.

– А разве вы не знаете,– продолжала моя собеседница,– сколько людей и скотины в этой проклятой трясине погибло? Совсем затянуло.

– Слышал, говорили мне об этом, но не полезу же я через болотину в незнакомом месте. Я уже давно приволок туда срубленную березку; ее как раз хватило, чтобы перебросить через всю трясину. Вот по этой кладке и хожу сейчас, и знаете сколько – Целых четыре километра в оба конца сокращаю.

– Верно,– согласилась хозяйка.– Но, правду говоря, озолотите меня, ни за что не пойду этой дорогой, да еще вечером.

Там даже птички не поют – молчит все. Вы не подумайте, что я утопленников боюсь, а все-таки около болотины мне даже днем страшно.

И хозяйка рассказала одну трагическую историю о том, как много лет назад, когда она была девочкой, в болотину затянуло парня из соседней деревни.

– Молод был,– говорила она,– на свои силы понадеялся, вот и затянула трясина. Наверное, увидел он огоньки в наших хатах – совсем близко, снял сапоги, надел их на палку и полез через болото. А утром пастух мимо стадо гнал – глядь, на этом месте среди зеленой травы одни сапоги чернеют.

Недели полторы прошло после этого разговора. Как-то вечером я возвращался домой с охоты. Уже темнело, когда я наконец добрался до знакомой болотины и, пощупав рукой в густой прибрежной осоке, извлек оттуда длинный шест. На него я обычно опирался при переходах по скользкой кладке через опасную трясину. Еще не наступили настоящие сумерки, однако с запада, медленно клубясь, наползала тяжелая грозовая туча. Она заволокла большую часть неба и окутала в сумрак притихшую природу. Как и перед всякой грозой, на короткое время стих ветерок, замолчали дневные птицы, но не слышно было и голосов ночи. Только среди кустарников, покрывающих окраины болота, монотонно трещала болотная птица – большой погоныш. «Урррр, урррр, уррр», – с короткими паузами отчетливо звучал его металлический голос.

Я осторожно перешел на противоположную сторону, тщательно запрятал в заросли шест и, зайдя в неглубокую воду, решил обмыть грязь с сапог. В этот момент пробежал ветерок и стих в низине. Затем налетел новый, более сильный порыв ветра, зашумели осока и листья кустарников. Я был в легкой рубашке, вспотел перед этим и тотчас почувствовал свежесть и сырость. Сразу кругом стало мрачно и неуютно. «Ничего,– подумал я,– теперь дом рядом, деревня – рукой подать»,– и бодро зашагал по знакомой тропинке. Но вдруг сквозь шум непогоды услышал за спиной явственный шепот. Он долетел до моего слуха из-за качающихся кустов, разросшихся по краям трясины. И вместо того чтобы прибавить шагу и до грозы успеть возвратиться домой, пораженный странным звуком, я замер на месте.