Кшиштоф Варга - Гуляш из турула

«Ланцхид» — не место ни для тренди-клабберов, строящих свою жизнь по подсказкам дармовых журнальчиков «Pesti Est» и «Exit», ни для любителей приправленного красным перцем шпика, ни для туристов, с путеводителем в руке разыскивающих самый дорогостоящий ungarische gulasch suppe. Нету здесь ни супа-гуляш, ни паприкаша, зато есть вино, пиво и палинка. Всякий раз, когда я выпиваю там слишком много пива, меня отрезвляет неизменный цитрусовый освежитель в туалете. Отуманенный, иду в туалет, останавливаюсь, слегка пошатываясь, над унитазом и внезапно ощущаю настоящий катарсис. Синтетический лимон ввинчивается мне в ноздри, и мой ум вновь становится ясным и аналитическим.

Заведение Роби, со своими скатертями в красную клетку на столах, слегка подделывается под kisvendégő [6] Ресторан низшей категории, харчевня. . Такие скатерти характерны для маленьких дешевых столовок с простой, быстрой и сытной кухней. Таких, как «Кадар» на площади Клаузал, открытая только с полдвенадцатого до полчетвертого, так как ее единственная цель — незамедлительно и хорошо накормить. В «Кадар», не имеющей ничего общего с Яношем Кадаром, меню написано на листке бумаги, лежащем на столе, а блюда подает официантка в классических сапожках на шнуровке, с открытой пяткой и носком, какие носили когда-то продавщицы всех кооперативных магазинов и столовок в странах Восточного блока.

Расплачиваться следует при выходе, у накрахмаленного официанта, которому нужно искренне исповедаться в том, что было съедено, а он тем временем на крохотном кассовом аппарате выбивает сумму, высчитывая с нас за суп, второе, ломтики хлеба и стаканы содовой воды. Иногда в очереди к нему толпится молодежная англоязычная экскурсия — по всей вероятности, харчевня «Кадар» удостоилась абзаца в каком-нибудь путеводителе Паскаля или «Lonely Planet».

Кассир поразительно похож на старого Марлона Брандо, и это располагает к размышлениям, кем он был, прежде чем угодил в «Кадар». Может быть, моряком? К завсегдатаям он приближается враскачку, широко расставляя ноги, и, присев к столику, с явным усилием начинает разговор — будто делает это по долгу службы, и, вероятно, так оно и есть. А может, это походка не моряка, а спортсмена, страдающего ревматизмом? А вдруг он — бывший борец, как официант из «Хоргастанья» [7] Рыбацкий хутор (венг.). , превосходного рыбного ресторана на той же улице, что «Ланцхид», тот самый, который всегда интересуется, что у меня новенького, как поживаю и почему больше не прихожу со всякими разными девушками. В «Хоргастанья» подают рыбацкий суп из сома, он нежнее и вместе с тем выразительнее, чем классический суп из карпа, всегда слегка отдающий тиной. Лучше всего он в версии «korhely», то есть для жертв похмелья: с лимоном и сметаной, которые придают ему свежесть и легкость — редкие для венгерской кухни свойства.

В Марлоне Брандо с площади Клаузал ощущается какое-то невероятное достоинство; из верхнего кармана его белого, как у парикмахера, кителя торчит несколько ручек, которыми он, однако, ничего не подписывает, не выписывает счетов, неизвестно, пишут ли они вообще. Эти ручки — как планки орденов, лишенные какой бы то ни было практической функции, существующие только затем, чтобы их все видели. В нижнем кармане кителя Брандо носит огромное черное кожаное портмоне — щит и меч венгерского кельнера. Такое портмоне открывается небрежным жестом, в нем помещаются банкноты покрупнее, чем форинты; без сомнения, поместилась бы и толстая пачка старых французских франков или румынские пластиковые леи крупных номиналов. Официант в венгерском ресторане оперирует в основном банкнотами, поскольку самая мелкая бумажная купюра — двести форинтов, а счетов здесь меньше чем на тысячу не бывает. Плюс причитающиеся ему десять процентов чаевых, что позволяет округлить сумму.

Венгерский официант всегда вежливо благодарит, с изяществом вкладывает бумажку в одно из отделений портмоне и удаляется с явным нравственным превосходством, роняя неизменное «доброго здоровья!». Он желает здоровья и тогда, когда собирает со стола пустые стаканы и кружки, но в искренность его пожеланий трудно поверить; он схож с опытной плакальщицей, которая воет профессионально, но не всерьез.

Чувство собственного достоинства венгерского кельнера можно сравнить только с аналогичным чувством банщика, единственная задача которого — открывать и закрывать кабинки в купальнях да время от времени протирать шваброй пол. Эти действия он совершает с благородной и уверенной невозмутимостью, поскольку знает, что спешить, по сути говоря, незачем и некуда. Жизнь для него подобна воде в термах: она полезна, но если пересидеть, то может наделать вреда сердцу; приятна, хотя все же слегка пованивает; клиенты приходят сюда ежедневно и мокнут в воде, чтоб сохранить здоровье, но рано или поздно перестают приходить, потому что умирают.