Елена Стяжкина - Розка (сборник)

«Неинтересно, неинтересно, неинтересно», – успокаивал себя Арсений Федорович. На самом деле ему было страшно.

Страшно. Как с Наташей Кордашевич. Тогда тоже все время хотелось колбасы и куда-нибудь сбежать, чтобы она отстала. Про «сбежать» не сразу началось. Сначала было много тела. У Наташи Кордашевич была большая грудь, койка в общежитии и соседка Жанет из Мозабмика, которая легко ночевала, где придется, если, конечно, попросить.

Послеармейский Арсений был месяца два, а то и три невероятно популярен. Он вернулся на второй, совершенно девчачий, курс не хилым заморышем, а мужиком, за плечами которого были го-о-оды службы, дембельский альбом и две, но кто бы считал их точно, грязные связи с порочными женщинами. Других возле части не водилось. А эти – ходили, смеялись, носили сигареты и обещали любить до гроба. Они научили снимать Арсения трусы и расстегивать лифчики.

Арсений приступил к занятиям в ноябре, и Наташа Кордашевич сразу взяла его в оборот: конспекты, контрольные, пирожки с повидлом и койка. После первой близости она отобрала у Арсения ремень «монтана» – поносить. Еще она взяла у него поносить белые носки «адидас». А майку – уютную серенькую майку, которую он надевал под рубашку, порвала на тряпки. Сказала: «Только лохи так носят». Мать искала майку постирать, и Арсению пришлось врать, что он забыл ее на физкультуре. Потом про ремень – тоже на физкультуре. А потом мать догадалась и сильно напряглась. До конца сессии мать ходила черная и злая. Думала, что он вылетит и всунуть назад будет трудно и дорого. Но Арсений не вылетел. Не учил особо, но и не вылетел. Потому что Наташа Кордашевич. Она была везде со своей большой грудью, шпаргалками, удачно разложенными билетами: «на первом я загнула уголок, на четвертом – грязь как будто кто-то плакал и размазал тушь». Арсению не было интересно, зачем она это делает. А матери было: «Замуж девица твоя хочет? Нет? Да?» – «Я жениться пока не собираюсь», – огрызнулся он. «Вот и скажи ей об этом. Вот и скажи!»

Он сказал. Жанет как раз вернулась с каникул и привезла целые сумки веселого и казавшегося красивым шмотья. Джинсы, свитера, футболки… Не понятно было, что для мальчиков, а что для девочек, и вся общага визгливо примеряла-прикидывала, собираясь купить или выпросить у доброй Жанет в долг. Арсений тоже примерял какие-то штаны, убеждаясь, что его варенки – куда как лучше, и мать ни за что не раскошелится еще на одни, и будет еще бухтеть про одну задницу, на которую двух штанов все одно не напялишь. Наташа Кордашевич сказала: «У нас один размер. Когда мы поженимся, у тебя будет двойной гардероб. И у меня тоже. Смотри!» Она крутилась у Арсения перед носом в его собственных купленных матерью штанах. Они действительно сидели, как влитые, но это были его штаны, и он не собирался ими делиться – ни сейчас, ни потом. «Мы не поженимся», – сказал он раздраженно. «Почему?» – спросила Наташа Кордашевич. «Потому что я не хочу». – «Ты меня не любишь?» – протянула она капризно и стала похожа на лошадь. Она и без того была похожа на невысокую, но тяжеловесную лошадь, с которой можно в поле, но нельзя на скачки или в цирк. А в этом дурацком капризном «почему» он услышал настоящее «и-го-го», разозлился, но как-то сразу устал и испугался, что нужно говорить дальше, объясняться, выслушивать. «Ты меня не любишь?» – снова спросила Наташа Кордашевич. Он мотнул головой: «Нет».

А штаны эти, вторые, внеплановые штаны, у Жанет пришлось купить, потому что он ушел в них, ушел, трусливо или гордо, тут было не ясно, прекратив этот бесполезный разговор.

Когда Наташа Кордашевич вскрыла вены в третий раз – на лестничной площадке, перед его дверью, перед квартирой, которую мать выменивала долго и доплачивала за нее много, доплачивала за центр, за соседку – старую балерину, и соседа – тренера по боксу, за целую семью на третьем этаже, где все были начальниками в третьем поколении, – когда она вскрыла вены, на этот раз правильным движением вдоль, чтобы умереть, а не поперек, чтобы напугать… Когда снова брызнуло, выпулило кровью-фонтаном, Арсений втащил ее в дом, пытался, идиот, промокнуть, перевязать, отмыть, отмыть – ее и площадку, а она, Наташа Кордашевич, все орала: «Почему? Почему?» Надо было звонить в «скорую», но тогда ей могли бы пришить «дурку»… Но пусть бы и пришили, только не из его квартиры. И умереть, если так хочется, она тоже могла бы в каком-то другом месте. Номер хирургии, где Димка подрабатывал санитаром, дали в справочной. И он, все еще друг, оказался там, на дежурстве. Счастливый случай. Счастливый билет. «Приезжай, она вскрыла себе вены, приезжай срочно, бери такси. Деньги есть».