Рой Якобсен - Чистая вода

– Какого черта тебе дома не сидится в такую погоду? – раздраженно спросил шофер. Он имел в виду, что она бы замерзла, если бы они ее не встретили.

– У него спроси! – внезапно заголосила женщина и стала тыкать пальцем в Юна.

– Что спросить?

– Что я здесь делала! Они отлично знают, он и сестрица его. Душегубы! Смерти моей хотят! Господи, они убивают меня!

Юн понятия не имел, что занесло ее сюда в такой час – если только Ханса искала. Ему никогда не нравилась ни эта женщина, ни ее манера вечно дуться, ни ее сердитое лицо, когда она отчитывала детей в магазине, ни то, как она с видом оскорбленного достоинства следила за каждым движением мужа на праздниках, не желая ни выпить, ни повеселиться, ни пофлиртовать, а мечтая только уйти домой и сидеть там как сыч, раз с Элизабет ей не справиться.

Он пальцем оттянул вниз кожу под ее порезом, чтобы раскрыть его. Медсестра откинула голову назад и дико закричала:

– Не дотрагивайся до меня!

– Рана неглубокая, – сказал он и накрыл женщину шерстяным одеялом, которое прихватил с корабля. Но, когда она отшвырнула его, Юн отскочил шага на три и крепко сжал пальцы, чтобы не дать ей оплеуху. Шофер с силой прижал ее к креслу и укутал одеялом. У нее стучали зубы.

– Машина! – закричала она, когда автобус тронулся. – Моя машина! Мне завтра ехать на работу!

Водитель чертыхнулся.

– Мне нужна моя машина я вам говорю!

Крик ударил Юну в голову. Он изо всех сил зажал уши, чтоб не сойти с ума. Вот он и вернулся домой, в снег и тьму. От встречи с отчим краем по спине побежали мурашки.

Когда они в конце концов добрались до большого хутора, Юн вылез из автобуса, не подняв глаза ни на шофера, ни на пострадавшую. Он ташил по глубокому снегу вещи и знал, что встретит его: пустой дом, черные окна, на сугробах – блеклая кисея света от лампочки у входной двери, неумолчный шум моря где-то далеко в темноте. Он уезжал, чтобы обрести мир в душе, и вот вернулся домой, к этому.

Юн откопал лестницу, залез в чердачное окно и оттуда спустился в дом. Сапоги и вещи оставил у дверей, чтобы сестра поняла, что он вернулся, и не испугалась. Потом растопил печь, включил камеру и уселся в кресло.

– Я вернулся, я дома, – сказал он. И тут же появилась Лиза.

Ее голос обжигал, как ледяной луч. Она стояла посреди старой садовой мебели на задах рыбзавода. На ней были бело-желтое ситцевое платье в мелкий фиолетовый цветочек, белые гольфы и розовые туфельки, утопавшие в мягкой траве. В косах зеленые ленточки, в руках именинный пирог. 22 мая, на улице светло, как у костра.

«Камера, нужна камера», – подумал он и оглянулся.

Ей исполнялось десять лет. Она подняла пирог повыше и стала позировать, как сделала бы на ее месте любая девочка, в знаменательный день фотографирующаяся на память. Появляться на празднике ему запретили, но он пришел и прятался за кустами, держа палец на кнопке камеры. Он сделал снимок и вздрогнул.

В дверях стояла Элизабет и смотрела на него. Свитер и брюки были мокрые, как и волосы. Вода блестела на ресницах.

– Ты постригся? – спросила она, выключая камеру. В ответ Юн наклонил голову вперед, демонстрируя белые пятна за ушами и на макушке: он делал так в детстве, вернувшись от парикмахера. – Где был?

– В Копенгагене.

– В Копенгагене? Отлично.

Юн лгал так бездарно, что Элизабет пропустила его слова мимо ушей. Она грела руки над печкой и смотрела никуда отсутствующим взглядом. Такой, красивой как никогда, ее сделала любовь к мужчине, которого он ненавидел.

– Ее машина вылетела в кювет, – сообщил Юн и стал рассказывать о жене Ханса, кое-что опуская, немного присочиняя, чтобы история не прозвучала ни как укор Элизабет, ни как бездушный репортаж. До него стало доходить, что ситуация, в которой оказалась его сестра, довольно серьезна.

– Меня это не удивляет, – коротко ответила Элизабет. Собственная роль в этой истории не позволяла ей понять других ее участников.

– Письма мне были? – спросил Юн, помолчав немного. Она взяла в руки щетку и приводила в порядок одежду возле жарко натопленной печки.

– Нет.

– И никто не звонил?

– А кто может сюда позвонить?

– Хотя бы Георг.

– Нет, он не звонил. И писем не приносили. Да, кстати, где ты был?

– В Копенгагене.

Она закатила глаза:

– С тобой становится все труднее. Лекарств ты, конечно, с собой не брал?

Юну показалось немного все же странным, что сестра, единственный близкий ему человек, так спокойно восприняла его внезапное исчезновение. Или она не хочет открывать ему всех своих карт.