Ван Мэн - Средний возраст

Будильник безжалостно отсчитывал время. Делать нечего, придется звать тетушку Чэнь, активистку с их улицы. Она всегда готова прийти на помощь и уже не раз выручала Лу Вэньтин. Одно лишь смущало Лу: аккуратно выполнив просьбу, она наотрез отказывалась от любой формы вознаграждения. Поэтому Лу старалась не беспокоить ее. Но сегодня она опять загнана в угол, и придется снова обратиться к этой добросердечной женщине. Тетушка Чэнь охотно согласилась.

«Идите спокойно на работу, доктор Лу, я пригляжу за ребенком».

Лу положила на подушку любимую книжку и кубики Цзяцзя, наказала тетушке Чэнь вовремя дать ребенку лекарство и бегом помчалась в больницу.

Садясь за рабочий стол у себя в кабинете, она подумала, что надо попросить старшую медсестру выписать ей на сегодняшний прием поменьше талонов, чтобы раньше вернуться домой. Но когда начался осмотр больных, все вылетело у нее из головы.

Директор больницы Чжао предупредил, что заместитель министра Цзяо на следующий день ложится на операцию, и просил доктора Лу подготовиться.

Дважды раздавались звонки Цинь Бо — она интересовалась, на что надо обратить внимание перед операцией, что следует предпринять больному и членам его семьи, какая физическая и моральная подготовка требуется больному.

Лу не знала, что и ответить. Проделав добрую сотню таких операций, она не могла припомнить, чтоб ей задавали подобные вопросы.

«Никакой особой подготовки не требуется».

«Гм… как это не требуется? Ах, дорогой товарищ, всякое дело порядок любит. Идеологическая подготовка, во всяком случае, никогда не помешает. Я думаю, мне лучше приехать и вместе с вами изучить вопрос».

Но Лу было не до нее.

«У меня сегодня еще много больных».

«Тогда поговорим завтра в больнице».

«Хорошо».

Закончив этот утомительный до головной боли разговор, она вернулась к рабочему столу. Когда она закончила осмотр последнего больного и заторопилась домой, на улице было уже темно. Проходя под окном своего дома, Лу услышала, как тетушка Чэнь напевала Цзяцзя песенку собственного сочинения:

Цзяцзя смеялась. Лу почувствовала, как теплая волна подкатила к сердцу. Она вбежала в комнату, поблагодарила добрую женщину и, потрогав лоб дочери, облегченно вздохнула: жара почти не было.

Она сделала ребенку укол, и тут вернулся с работы Фу Цзяцзе, а следом за ним пришли гости — Цзян Яфэнь с мужем, доктором Лю Сюэяо.

«Пришла попрощаться с тобой», — сказала Яфэнь.

«Куда ты собралась?» — удивилась Лу.

«Мы подали заявление на выезд в Канаду, и вот паспорта уже на руках», — пряча глаза, ответила Яфэнь.

Лу знала, что отец Лю имел в Канаде врачебную практику и в письмах не раз звал их к себе. Но что они решатся на это, было для нее полной неожиданностью.

«Надолго едете? Когда вернетесь?»

«Надолго ли? Да, возможно, насовсем», — с напускной веселостью ответил Лю.

Лу изумленно посмотрела на подругу.

«Яфэнь, почему ты мне раньше не сказала?»

«Боялась, станешь отговаривать, боялась себя — вдруг не выдержу», — потупясь и не решаясь взглянуть Лу в глаза, сказала Яфэнь.

Между тем Лю извлекал из сумки свертки с продуктами и, вытащив под конец бутылку вина, торжественно произнес:

«Вы еще не ужинали? Вот и чудесно. Имею честь пригласить вас на прощальный банкет».

Это был невеселый банкет, на котором они не столько пили вино, сколько глотали слезы, а вкус еды портила горечь пережитого.

Цзяцзя заснула, Юаньюань пошел к соседям смотреть телевизор. Лю поднял рюмку с вином и с горечью сказал:

«Человеческая жизнь… да, это штука трудно прогнозируемая. Мой отец был врачом, он хорошо знал древнюю литературу, с детства привил мне глубокую привязанность к классической поэзии, и я страстно мечтал стать писателем. Но судьба распорядилась иначе: я унаследовал профессию отца. Как-то незаметно промелькнуло тридцать лет. Отец всю свою жизнь был осмотрителен и свою житейскую мудрость излагал так: «Многословие — к беде». К сожалению, этого я у него и не перенял. Язык мой — враг мой, отсюда все мои беды, обожаю поговорить, высказать свое мнение. Ни одна политическая кампания не обошла меня стороной. В пятьдесят седьмом году, едва окончив институт, сразу угодил в правые, ну а во время культурной революции и говорить нечего — с меня семь шкур спустили. Я — китаец, и пусть у меня не бог весть какая высокая политическая сознательность, но я люблю свою родину и хочу видеть ее сильной, процветающей. Мне и самому не верится, что я в свои пятьдесят лет вдруг решился навсегда покинуть родину».