Бронислава Бродская - Графоман [СИ]

— Что вообще теперь делать? И что делать сейчас? Идти домой? Не ходить домой? Но тогда куда идти? Он же на работе, ему следует быть дома и звонить в Шереметьево. Что ему в этой стекляшке целый день сидеть? Не ехать в Гренобль? Ну, как не ехать? И что он скажет? Домой в связи с поездкой идти надо. Там же сумка осталась в коридоре. Такие сиюминутные практические мысли про сумку были логичны и приемлемы. Просто проблема, которую он может и должен решить. Но Гриша вновь и вновь возвращался к основной дилемме: они — предатели! Он должен теперь жить без них, один. А сможет ли он жить без них? А ребенок? А что родителям сказать? Так или иначе ему придется объясняться и ней и с ним. Что сказать? О чем спросить? Слушать объяснения или нет? И вообще что тут объяснять? Как это вообще можно объяснить?

Гриша пытался разобраться в своих чувствах, но у него не получалось понять, что он сейчас действительно чувствует: ненавидит? Не понимает? Прощает? Недоумевает? Если ненавидит, то кого больше? Что у него в душе? Было бы ему легче, если бы это был не Валера? В те первые часы Гриша ничего не понимал, потому что вряд ли он вообще испытывал эмоции: ни ярости, ни боли, ни обиды. Ничего. Это был глубокий шок, опустошение, оцепенение, пустота. Его психика защищалась, не в силах постичь происшедшего.

Он доел свои пельмени, в желудке появилась тяжесть, затошнило. Голова продолжала болеть, полилось из носа, но платка у Гриши не было. Он ехал в метро, держась за поручень, и шмыгал носом. Одна остановка … на своей Красносельской он вышел и решительным шагом направился к дому. Интересно Валера ушел или ждет его? Сейчас ему хотелось, чтобы их обоих не было дома. Хотелось просто лечь и закрыть глаза. Может быть поспать. Если они его ждут … нужно будет что-то говорить, а Гриша не знал что. Вот бы они его оставили в покое … это все, что ему сейчас нужно. Он открыл дверь своим ключом, снял ботинки, зашел в туалет, потом в ванную, с удовольствием высморкался и вымыл руки. Валеры в квартире не было, Маня стояла на кухне и варила суп. Интересно, кому она варит этот суп? Зачем? Когда Гриша зашел и сел за стол, в затылке пульсировала кровь и перед глазами плыли черные круги. Грише было трудно сосредоточиться. Однако Маша сразу начала разговор, к которому он чувствовал себя сейчас неготовым:

— Если ты не хочешь со мной жить, давай разведемся.

— А ты не можешь сейчас оставить меня в покое? Пожалуйста.

— Ну да, если я буду молчать, ты будешь «в покое»? Так? У нас, что, ничего не произошло?

— Маш, я просто не хочу ни о чем говорить. Потом как-нибудь. Я приеду и … придется поговорить.

— Что значит, «придется»? Мы же не можем все оставить как есть. Ведь не можем? Ты что ни о чем не хочешь меня спросить?

— Нет, ни о чем. Хватит, замолчи!

— Не замолчу. У нас должен быть разговор. И нечего его откладывать. Не хочу ждать пока ты приедешь. Ты сейчас не хочешь со мной поговорить, я знаю почему … ты хочешь меня мучить. Я же тебя не держу. Уходи, не живи со мной. Зачем я тебе теперь нужна? Я заслужила … так мне и надо.

Гриша чувствовал, что в Манином голосе уже сквозила истерика. Ей надо было говорить, даже не важно о чем. Ей просто невыносимо было его молчание. Все, что угодно было сейчас для нее лучше: крики, брань, упреки.

— Ладно, не истери. Что ты мне все это говоришь с таким нахрапом? Вы меня раздавили, растоптали, унизили, а теперь ты хочешь от меня разговоров, хочешь, чтобы я тебя слушал? Тебе трудно понять, что я не хочу тебя слушать, не хочу видеть, слышать … ничего не хочу. Что ты ко мне лезешь? Отвяжись, слышишь, отвяжись!

Маша закрыла лицо руками и разрыдалась. В таких случаях можно ожидать две реакции: жалость и ненависть. Рыдающая жена не вызвала в Грише никакого сочувствия, снисхождения, понимания, наоборот, он почувствовал, как в нем закипает непреодолимое отвращение, гадливость к этой женщине, которая враз стала ему не просто чужой, а отталкивающе мерзкой тварью, причиной неудавшейся жизни. Что-то Гришу внутри отпускало, ярость стала его основной эмоцией, ступор начал проходить.

— Ах, ты сука. Блядь, шлюха поганая. Корчила из себя незнамо кого, а сама … да если бы я знал … Правильно Валерка говорит: все бабы — твари! Ты меня всего лишила, всего … ты меня друга лишила! Можно что-то еще хуже сделать? Был у меня друг единственный, а теперь — нет! И все ты … падла, курва вонючая. Убить бы тебя на хуй … Будь ты проклята!

— Ага, а Валера твой тут ни при чем? Ни при чем? Так? Только я одна виновата? Он же твой друг. Друг с твоей женой … хорош друг!