Джерри Спинелли - Stargirl. Звездная девочка

Как она и предположила, я не пригласил ее на Бал Фукьерий. Я не пригласил никого. Я не пошел на него.

А она пошла.

Бал проводился в субботний вечер в конце мая на теннисной площадке Загородного клуба Майки. Когда солнце опустилось на западе, потускнело и превратилось в янтарный шар, а на востоке поднялась луна, я поехал туда на велосипеде и остановился у клуба. Площадка, украшенная китайскими фонариками, издалека походила на круизный лайнер в море.

Я не мог разглядеть людей – видел только цветные пятна. Большинство бледно-голубого цвета. После того как днем накануне Уэйн Парр заявил, что выбрал пиджак бледно-голубого цвета, три четверти парней заказали себе такие же.

Я ездил взад-вперед в сумерках, в недосягаемости огней. Музыка доносилась до меня лишь отрывками. Откуда-то издали, со стороны темной гряды Марикопас, слышалось завывание койота.

В последующие дни и годы все соглашались в одном: никто раньше не видел ничего подобного.

Она прибыла в коляске для велосипеда. Достаточно просторной, чтобы могла там поместиться, и на одном внешнем колесе. Внутренняя сторона крепилась к велосипеду. Все, кроме сиденья велосипеда и скамейки коляски, было покрыто цветами. За велосипедом тянулся хвост из цветов футов на десять, похожий на шлейф свадебного платья. С руля свисали пальмовые листья. Все вместе это походило на платформу для Парада роз. Педали велосипеда крутила Дори Дилсон.

Очевидцы позже дополнили картину деталями, которых я не видел: как сверкали вспышками фотоаппараты родителей, отчего вечер превратился во второй день; как гордые пары величественно выходили из лимузинов из взятых напрокат кабриолетов и торжественно шествовали к праздничной площадке. Буря аплодисментов. Вдруг вспышки затихли, освещение угасло, гул толпы затих. Когда от входа отъехал особенно длинный белый лимузин, на сцену выехал описанный выше трехколесный букет.

Его водитель, Дори Дилсон, была облачена в белый хвостатый фрак и шелковый цилиндр, но внимание собравшихся приковывала ее спутница. Ее платье без бретелек было такого яркого, сочного желтого цвета, что казалось, будто оно выдавлено из лютиков. Наверное, в нем был корсет или еще какая-то штука, потому что оно походило на опрокинутую чашку. Прическа ее также была невероятной и не поддающейся описанию. Некоторые утверждали, что ее волосы были медового цвета, другие – что земляничного. Они возвышались над головой, словно безе из взбитого белка. Кто-то говорил, что это парик. Нет, это ее собственные волосы, утверждали другие. Обе стороны клялись в том, что уверены на сто процентов.

С ушей свисали маленькие серебряные серьги – но в виде чего? Их отчасти скрывали завитки волос. Предлагались различные толкования. Самое популярное – это были фигурки из «Монополии», но после оказалось, что это не так.

На шнурке из сыромятной кожи вокруг ее шеи висела белая окаменелость в дюйм длиной и в форме банана – знак члена Ордена Каменной Кости.

Если другие девушки украшали свои платья орхидеями, то к ее корсажу был прикреплен небольшой подсолнух. Или Сьюзан с огромными глазами. Или какая-то маргаритка. Никто не мог сказать наверняка, но в цветах все соглашались: желтый и черный.

Прежде чем пойти дальше, она вернулась к велосипеду и склонилась над маленькой корзинкой, свисавшей с руля. Корзина тоже была заполнена цветами. Она как будто поцеловала нечто в корзине. Затем помахала Дори Дилсон, Дори Дилсон махнула ей в ответ, и велосипед отъехал. Кое-кто заметил, как в корзинке мелькнули ушки цвета корицы и два глаза-бусинки.

– Красиво.

– Необычно.

– Интересно.

– Любопытно.

– Очаровательно.

Позже так это зрелище описывали родители, выстроившиеся вдоль дорожки. Но пока что они взирали в изумлении, как она прокладывает себе путь от входа до бальной площадки. Кто-то вспомнил, что мелькнула одна вспышка фотоаппарата, но и только. Она не была чьим-то ребенком. Она была девочкой, о которой они слышали. Проходя мимо них, она не старалась не встречаться с ними взглядом. Напротив, она смотрела прямо на них, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, улыбаясь как знакомым, как будто между ними было что-то общее, что-то грандиозное и великолепное. Некоторые отворачивались, испытывая неловкость, в которой не могли признаться себе сами; другие вдруг чувствовали опустошение, когда она отводила от них взгляд. Она представляла собой настолько поразительное зрелище, что не все сразу осознавали, что она явилась одна, без сопровождения – парад одного человека.