Эмил Манов - Сын директора

Я сажусь на диване рядом с дедом. Он кладет мне на колено небольшую сухую руку и вопросительно смотрит на меня.

— Все ол-райт, — говорю я тихо.

— Браво, — отвечает он, пока отец и Цонков продолжают разговор. — Ни шагу назад!

Не знаю, что дед имеет в виду, но это его лозунг. Странный старикан. Я никогда не видел, чтобы он задумался или по-настоящему рассердился. Мысли у него ясные, прямые и без всяких компромиссов. Сейчас такие старики — дефицит, думаю я, и хочу сказать ему что-нибудь смешное, например, что здесь и захочешь — не можешь ступить ни шагу назад, потому что толкнешь что-нибудь из мебели; но он мне подмигивает и кивает в сторону кресел: слушай, мол.

Однако интересный разговор, видимо, уже кончился, потому что в эту минуту отец говорит:

— Нина (это он Цонковой), возьми бастурмы, с вином очень хорошо. — Он ставит тарелочку с бастурмой на крышку пианино и обращается к Цонкову: — А ты, трезвенник, возьми печенья, подсластить горечь. В этом квартале рекламации выросли на десять процентов.

— На семь, — поправляет Цонков.

— Не в лоб, а по лбу, — громогласно смеется отец и тут же хмурится. — Самое неприятное, что возвращают все тяжелые конструкции.

— Естественно. В монтажном цеху больше всего ручных операций. — Цонков с презрением поджимает губы, словно от ручных операций ничего другого и ждать нельзя. — Да и в других цехах… Получили новые машины, а люди — со старым техническим багажом.

— Может быть, организовать курсы повышения квалификации? А если еще повысить качественные показатели соревнования…

— Курсы — обязательно. Но мы слишком много надеемся на агитацию, не используем поощрения и наказания. Если хочешь, чтобы болгарина пробрало, бей его по карману… — Цонков улыбается, и его лицо теряет неприятную пропорциональность. — Недавно мы с Ниной ходили в цирк, и между прочим, видели медведя, который ходит по канату. Как ты думаешь, каким образом его выучили?

Отец смеется и качает головой, — не поймешь, согласен он или нет, — но дед ставит рюмку на камин и прикладывает к усам платок.

— Цонков, — говорит он своим тонким голосом, — ты, случаем, не сменил профессию?

— А что?

— Да вот смотрю, понравилась тебе дрессировка. А между людьми и медведями, если я не ошибаюсь, есть разница.

— Ну, конечно. Я только говорю, товарищ Клисуров, что принцип один и тот же.

— Один и тот же? — Дед смотрит на него, сощурив маленькие глазки, и тоненько хихикает. — Капиталисты одно время тоже так думали. За то и получили, что полагается.

— Управление предприятием — целая наука, товарищ Клисуров.

— Папа, — смеется отец, — взвалить на тебя завод и план, — по-другому запоешь.

— План, завод, — дед не успокаивается, — великое дело! Наука, видали! Науку тоже делают люди и для людей, а не для медведей… А я говорю, очень вы, молодежь, стали ученые, думаете, что все дело в голове. А здесь-то тоже что-то есть! — он постукивает себя по груди. — Об этом вы не думаете… Если бы рабочий не принял коммунизм сердцем, коммунизм так бы и остался теорией, соображаете?

— Сдаюсь — поднимает руки Цонков. — Сдаюсь, но оставляю за собой право на возражения.

— И не думай, — говорит отец. — Не берись спорить со старым тесняком [2] Член партии «тесных социалистов» в 1919 году преобразованной в БКП. .

— Не буду, не буду… А, забыл тебе сказать. Сегодня опять звонил Миленков. Насчет железа.

Отец молчит. Его брови движутся, как вороновые крылья. Потом, не глядя на Цонкова, заявляет, что у него на заводе железа для оград нет и что он уже сказал об этом Миленкову. Цонков вертит в руке пустую кофейную чашку.

— От Миленкова многое зависит. Например, капиталовложения для реконструкции… смотря как он будет докладывать… А на складе есть обрезки труб, в отходах.

Отец не отвечает, но в это время раздается звонок. Он явно обрадован.

Я иду открывать. На пороге появляется доктор Енев, «наш доктор», как зовут его дома. Он сует мне длинную руку:

— Ваши дома?

— Дома, дядя Максим, проходи.

— Ты что-то похудел, парень, спать надо больше. Или любовь покоя не дает?

Он снимает плащ и проходит вперед — высокий, слегка сутулый, сухопарый и элегантный в своем старом коричневом костюме. Войдя в гостиную, делает общий поклон и садится в третье кресло. Устало вздыхает, не открывая рта.

— Я вас перебил, прошу прощения. Если хотите, чтобы я сидел смирно, дайте рюмку сливовой, домашней…

— Нашего полку прибыло, — ухмыляется дед и прихлебывает из своей рюмки.