Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

— Банкет, — сказал Алик, — отходная, ужин, чисто комсостав с двух пароходов. Начальство… Батя твой там. Ну, должен быть, в каюте нету.

Сзади их догнал раздраженный вопль, и Алик, прервав себя на полуслове, вдруг метнулся обратно, обдавая Ленку запахом масла, бензина и свежего винного перегара.

— Да иду я!

Ленка поглядела вслед и дальше пошла сама, навстречу рассеянному праздничному шуму и яркому пятну света из открытой толстой двери, мысленно репетируя улыбку, и как позовет отца, чтоб узнать, когда же он освободится. Шла медленно, и все замедляла шаги, боясь, а вдруг он там, как бывало дома, уже заваливается на стол, часто моргая и улыбаясь, и как тогда при всех разговаривать с ним, будут смотреть, а он…

У двери встала, чуть сбоку, укрываясь в негустой тени. И заглянула, стараясь, чтоб ее не было видно тем, кто сидел за столами, накрытыми ослепительно белыми скатертями.

Отца увидела сразу, но не узнала. Сглотнула, всматриваясь и приоткрывая от удивления рот. Он стоял, держа в руке хрустальный бокал, звенел по нему вилкой, улыбаясь, ждал, когда стихнет говор. И стал говорить что-то, чего Ленка не услышала, занятая разглядыванием. Он был очень красив, в свежей рубашке с короткими рукавами, с погонами, блестящими на плечах, с темными, зачесанными назад со лба влажными волосами. Все лица были повернуты к нему, все умолкли, внимательно слушая, и вдруг засмеялись, кивая, и он засмеялся, такой — совсем молодой, но совершенно Ленке незнакомый, получается. Только на снимках, казалось ей, видела она его таким, ну да, подумала мельком, снимки все — из прошлого, она думала — он был. А он, оказывается, есть. Сейчас есть. И вокруг сидят люди, внимательно слушают, после аплодируют, уважительно смеясь. У Ленки защипало в глазах от любви к нему и от гордости, а прочее она пока загнала подальше, все эти недоуменные вопросы, которые еще придется обдумать, — почему он тут совершенно другой? Такой — настоящий. А кто же тогда дома, тот, что сидит в кухне у окна, курит промахиваясь окурком мимо пепельницы… Но это все потом, а сейчас надо шагнуть внутрь, в яркий свет, пройти пустое пространство на глазах у сидящих мужчин в белых парадных рубашках, и кивая всем, подойти и сказать — папа…

Она не успела. Все уже ставили пустые бокалы, и переговариваясь, звенели вилками, стучали ножами, дергали из подставочек салфетки, и отец сел, что-то рассказывая соседу — толстому одышливому дядьке с красным лицом, когда мимо Ленки быстро прошла и, не задерживаясь, шагнула внутрь женщина, ни на кого не глядя, миновала пустое пространство, оказалась прямо перед столом и сказала звенящим голосом:

— Сережа!

Ленка задохнулась, качнулась, отступая, и замерла, глядя, как ее отец поднимается навстречу, обходя толстяка, берет женщину за руку и ведет обратно, а та, поднимая к нему отчаянное лицо, говорит что-то быстро и уже негромко.

Сейчас они выйдут, подумала Ленка, и наткнутся, на меня, я тут стою вот. А он не знает. Что я тут. Думал, я буду там сидеть. Одна.

Надо было повернуться и убежать, но не могла и понимала — не успеет все равно, да и как это — бегать еще, будто заяц какой-то. И ноги все равно не двигаются.

Шум был равномерным, обычный шум праздничного ужина, когда все еще голодны и едят, а говорить и смеяться будут потом. Ленка стояла, уставившись на сложную дверь, на какие-то на ней рычаги и винты. А из проема никто не вышел, но зато совсем рядом, за краем послышались голоса. Они встали там, поняла Ленка, рядом со мной, и не видят.

— Лариса, — сказал отцовский голос, — да погоди, может просто…

Ленка вздрогнула, услышав имя.

— Что просто? Нет. Он же сказал, Валечка сказал, позвонит, и вот нет, а сейчас Надя мне говорит, не приехал! С ним что-то случилось. Я знаю!

Свет из кают-компании потускнел, двое вышли, отец держал женщину под локоть, но она все равно споткнулась о высокий порог и он обнял ее за талию.

— Зачем я его послушалась, — с отчаянием сказала Лариса, выпрямляясь и держась за отцовскую руку, а он через ее плечо уже смотрел на Ленку.

— Зачем? Сказал, поможет Ниночке, я тебе говорила, девочка у него там, в Артеме, сказал, что уже взрослый, так просил, чтоб — сам. Какой он взрослый! И что теперь, Сережа?

Отец молчал и Лариса замолчала тоже, повернулась. Стояли перед Ленкой — держась за руки, как школьники. Лариса не очень внимательно смотрела, как на помеху, которая мешает, отвлекает от собственного горя.

— Летка, — сказал отец. Кашлянул и вдруг сразу стал похож на себя, того — кухонного.