Ричард Фланаган - Первое лицо

Сьюзи, измученная и притихшая, все глубже погружалась в свой одинокий мир страданий, ее лицо, покрытое пигментными пятнами, не выражало никаких эмоций, но потом крики вырвались снова и стали невообразимо нарастать. Однако если бы не эти крики, которые здесь считались чем-то обычным, не стоящим внимания, то можно было сказать, что тут царила атмосфера странной безмятежности. Вокруг Сьюзи собрался улыбчивый персонал, все перешучивались и даже тихонько сплетничали.

Но в ее криках мне вдруг послышался его хохот. Под предлогом, что мне срочно понадобилось в туалет, я выбежал из палаты, спасаясь и от криков Сьюзи, и от хохота Хайдля. В неожиданно ярко освещенном коридоре я нашел другой мир, где жизнь текла как обычно: сестрички насмешничали над стареющей рок-звездой, поступившей в отделение пластической хирургии, а двое врачей спорили по поводу войны на Ближнем Востоке. Обстановка изменилась так резко, что я невольно посмотрел на часы, соображая, не пора ли перевести их в связи с изменением часового пояса, где вдруг наступило не то утро, не то вечер. Но в считаных метрах от меня, за тонкой перегородкой находилась – я это знал – другая страна. По ту сторону перегородки происходило чудо, именуемое родами; я бы не удивился, если бы родильное отделение заполонили голубые бабочки или Сьюзи поплыла бы вверх тормашками – и такие явления были бы восприняты как нечто естественное, само собой разумеющееся. Чудом было все происходящее, но любые намеки на чудо отметались персоналом, списывавшим всё на наивность горемычных отцов.

Часы превращались в минуты, а минуты – в сутки. Ни с того ни с сего наступала ночь и так же нежданно – новое утро, а потом опять ночь. А может, просто все длился и длился один день или одна ночь. Все это долгое время, тридцать шесть часов, как мне потом сообщили, я тайно боролся с собой. В палате поселилось добро, исходившее от людей, которые стремились привести в мир новую жизнь, а мне слышался голос Хайдля, вещавшего: все-все происходящее – зло. Чтобы заглушить голос, грохотавший у меня в голове, я промокал вспотевший лоб Сьюзи, успокаивал ее, массировал ей поясницу, тревожился и досадовал.

Всеми силами стараясь быть полезным Сьюзи, сквозь пиканье пульсометров, обрывки тихих разговоров и ее крики я все же слышал Хайдля, и, как всегда, он не умолкал: Все не так. Вы проиграете. И меня охватывал ужас оттого, что Хайдль прав, оттого, что все мои чувства – ложь, что мои реакции сводятся в лучшем случае к смутному любопытству, а в худшем – к нездоровому равнодушию, что я всего лишь играю роль: мужа, отца, хорошего человека .

И вдруг, перестав понимать себя, я проникся отвращением ко всем своим лицемерным жестам и фальшивым словам. Мою боль за Сьюзи заслонил ужас непонимания себя самого, и каждая схватка у нее ощущалась теперь как удар по моему собственному телу.

Временами ее муки вплотную приближались к тому, чтобы захлестнуть и меня. Сьюзи страдала, но все понимали, что избавить от этих страданий может только рождение. А единственный путь к нему пролегал через новые боли и новые страдания. Сьюзи предложили обезболивающее, я умолял ее согласиться, но она – ни в какую. Как видно, боялась, что утрата физической чувствительности могла привести к потере близнецов. Не знаю. Только теперь до меня дошло, что эта тема была одной из многих, которых мы никогда не касались.

Она заплакала, но слезы пересилила следующая серия схваток, от которых она мучительно застонала. Больно , хрипела она таким низким голосом, что я усомнился: Сьюзи ли это? Больно, Киф .

Губы ее сделались тонкими, лицо раскраснелось, глаза, обычно яркие и живые, уставились в одну точку. Вся она превратилась в нечто иное, нечто глубинное. И я понял, что она не сдастся, что всем своим существом она собралась и сосредоточилась для потуг.

Родильный зал наполнился новым напряжением и незнакомыми белыми халатами: два врача-акушера, два педиатра – на каждого из близнецов по паре. А поскольку вслух ничего не произносилось, я осознал, что все, что прежде шло хорошо, стало идти плохо. Сьюзи, которая страдала, но оставалась сильной, мучилась от нараставшей боли и постепенно слабела. Волнообразные схватки перемежались секундами покоя, речь Сьюзи утрачивала связность, а сама она уже не замечала моего присутствия, уносясь туда, где я не мог до нее дотянуться.

Какая-то странная пустота окутала нас. Теперь все выжидали. Я ощутил, как улыбки и разговоры идут на убыль, и понял, что счастливый конец вовсе не предначертан, что равновесие между жизнью и смертью чрезвычайно не-устойчиво. Ко мне приблизился один из врачей, атлетически сложенный молодой человек, и, не представившись, глядя на меня как на привратника, распорядился: Скажите своей жене, чтобы тужилась сильнее. От новых схваток Сьюзи билась всем телом, как от жестокого насилия, а в промежутках стонала от изнеможения. Врач шмыгнул носом.