Ричард Фланаган - Первое лицо

Je suis more drinko [4] Je suis – я, я есть ( фр .); more drinko – больше пить, больше питья ( искаж. англ .). .

Кто-нибудь непременно смеялся, потому что звучало это забавно, да к тому же и сам он, и весь мирок тасманских горных поселений напоминали абсурдистский анекдот: местные жители тщились показать, что их не так-то просто сломить и превратить в инвалидов, которые пробавляются пенсионными купонами и простаивают в очередях за лекарствами от эмфиземы, диабета, сердечной недостаточности, надсаженного позвоночника и прогрессирующего слабоумия; они делали вид, что бессмертны, свирепы, несгибаемы – эти самые хрупкие и уязвимые особи рода человеческого: пьющие работяги.

Же сюи больше хренова питья ? – повторял за ним второй повар в рабочей столовой, по слухам, – самый опасный человек в Тулле, хотя и не великий знаток французского.

Второй повар телосложением напоминал грузовик, увенчанный злобным красным шаром головы, набитой гравием. В ярости он переходил на фразы из одного слова или соединял множество слов в одну фразу и выплевывал их, как выбитые зубы.

Ты! Йоптамать! Наглец! Сосунок-лягушатник!

Преследуемые всеми завсегдатаями, они выходили на улицу и оставляли за собой трехметровый костер для обжига бревен толщиной с телеграфные столбы. А потом на мокрой гравийной парковке устраивали побоище не на жизнь, а на смерть. Длилось оно с четверть часа. Повар умел сносить наказание. Но и сам умел беспощадно карать: бил по коленям, валил на землю подсечками, избивал ногами. В некоторых драчунах чувствуется какая-то грация, эстетика, даже обаяние. Второй повар был не из таких. Это был зверь – носорог, аллигатор, доисторический ящер, похожий на тех, что сохраняются в смоляных ямах. Под ударами повара голова Рэя болталась из стороны в сторону. Рэй, даром что мелкий, двигался стремительно. Серии внезапных быстрых ударов слева в большинстве случаев позволяли ему держать второго повара на расстоянии, и этот громила, отдуваясь, начинал замедлять атаки. Ударом справа в середину грудной клетки Рэй, как ни странно, мог остановить противника: тот хрипел и лаял, а Рэй не упускал шанса и добирался до незащищенной физиономии: от удара в челюсть поварская голова запрокидывалась назад. Когда повар падал на землю, Рэй что есть мочи бил его ногами по голове, чтобы не дать подняться. Толпа замирала. Повар не мог продолжать драку, его разбитая, окровавленная голова с копной рыжих волос будто бы сама по себе плавала в глубокой луже, напоминая иконописный лик в золоченом ореоле натриевого фонарного света. Тело содрогалось в невообразимых конвульсиях.

Он изворачивается! – заорал мне Рэй, когда я попытался его оттащить. Сука, гад! – Он с размаху врезал и мне, чтобы я отстал и не мешал ему избивать повара. Хочет меня достать, СУКА!

Я еще раз сгреб Рэя в охапку, завел ему руку за спину, но он вырвался и отбросил меня на чью-то припаркованную машину.

А сам остался стоять над поваром номер два, выставив вперед кулаки, но не нанося ударов ногами.

Говори! – прокричал он то ли первобытному лесу и горному кряжу, то ли повару номер два. Признавайся сейчас же, гад! – ревел он. Что это такое: Что это? Что за хрень?

Но ответа не получил – ни от повара номер два, ни от кого-то другого, и толпа, вдруг вспомнив, что на улице дождь и холод, а в баре тепло и сухо, растворилась во тьме, а тот давний вечер перетек в нынешний – и в городской бар, где мы сейчас стояли за столиком. Неужели Рэй впервые в жизни уперся в какую-то преграду – непредвиденную, непреодолимую, неотвратимую, в преграду, которой был Хайдль? Такую преграду не втопчешь в гравий и слякоть, не превратишь в рыжего скулящего зверя, поверженного в грязный чан желтоватой жижи у подножья горы средь тропического леса. Нас сейчас придавливала какая-то тяжесть жизни, втягивая в зловещую бездну, от которой, как нам прежде казалось в силу нашего самомнения, мы ушли и отгородились: он – своими мускулами и приключениями, а я – своими книгами и творчеством. И его физическая сила, и сила моих слов были двумя сторонами одного обреченного бунта.

И я, кажется, впервые ощутил его страх, рожденный тем, что всех наших деяний, как прошлых, так и нынешних, не хватит, чтобы побороть нечто, таившееся внутри нас, нечто нерушимое, вроде бюргеров и политиканов, провинциальных дельцов и всяческих рыбин, которые нас извергли – и его семью, и мою, потомков каторжников, в которых все еще пульсировала медлительная, измученная кровь рабства, узников и тюремщиков и их нечистых игр, того способа, которым сама суть угнетения сотни лет проклинала горький, безумный, прекрасный остров.