Александр Кириллов - Моцарт

Тёкла нетерпеливо ёрзает в кресле, прислушивается — не бьют ли в соседней зале часы, и ревниво наблюдает как Вольфганг, склонившись над пианофорте, почти касается щекой маленькой Наннетт.

Как его можно к ней ревновать?

«Мне казалось, что ты уже вырос из того возраста, когда ухаживают за семилетними», — язвит Тёкла. Она сознательно убавляет год фрейлейн Штейн. В ответ Вольфганг смеётся, щиплет кузину за круглый задик, та краснеет и, поймав его руку, легко выкручивает ему за спину.

Они идут по Аугсбургу. Я с детства люблю городские улицы — их сутолоку в часы пик и сонное безлюдье на рассвете. Улица дарит нам свободу и надежду, потому что откуда-то ты уже уходишь и куда-то ещё только придешь. И это куда-то всегда кажется лучшим и, уж во всяком случае, не обманет, как обмануло то, откуда идешь.

Идешь… из духоты помещения, от неприятного разговора, с экзамена, из тюрьмы, от постылой любовницы… Улица не порабощает, ей ни до кого нет дела. Можно глазеть на витрины, можно зайти к друзьям, встретить старых знакомых или столкнуться с любимой, которую ждал полжизни. Можно затеряться в парке или пересидеть грусть-тоску в кино, или бродить здесь до вечера по бульварам, а то — достать машину и укатить в Париж, — всё можно, пока еще на улице, пока не прибился ни к чему.

Это Тёкла, конечно, затащила Вольфганга в сквер на городской площади, неподалеку от ратуши и кафедрального собора. Земля так прокалилась за день, что усохшие листья при слабом ветре скрипят о гладкие камни, точно перья по бумаге. И пока Тёкла и Вольфганг там болтают, осоловелый ветерок навевает ему золотые сны об Италии — с её погожими днями и его детским триумфом… Сеньор рыцарь — почтительно обращались к нему в доме кардинала, а им с отцом всё казалось, что это шутка… «Золотая Шпора» занозила сердце, оно трескалось и щемило в груди… «надо ехать к химзэйскому епископу, упасть ему в ноги, просить покровительства при дворе, раз есть вакансия. Да, он хочет и он делает — он еще раз встретится с курфюрстом, а что дальше? Отправиться в Италию, чтобы поднатореть в Неаполе, набраться ума-разума у maestri?.»

Ты как барышня , — возмущается Тёкла, слушая Вольфганга. — Наплюй и забудь . Меня это бесит не меньше твоего. Вот, потрогай, как колотится сердце, — и она твердой рукой прижала его ладонь к своему сердцу чуть пониже левой груди…

Ну и вечер выдался. Теплынь, тишь, благодать. Они притихли, закрыв глаза, откинувшись на спинку скамьи. Ему слышится далекий шум моря, ей — ночной стрекот цикад, втягивающий в пространство, как ночное небо втягивает россыпью мерцающих звезд. Душистое тепло солнца проникает сквозь одежду. Благовонием цветов дышит разморенное тело, дурманя сознание, пыхом улетучивается счастливое, призрачно-легкое ощущение и на смену приходит привычная одурь, спячка души. Это растление человека — это «бабье лето».

Его ладонь нежится на нагретой солнцем деревянной скамье, а в другой руке, которую приятно холодит металлическая виньетка, зажато письмо отца. «И впрямь осень много лучше, чем можно было бы желать? Здесь цены уже готовы подняться на хлеб и мукý из-за сухой погоды и жары». Текла слушает, прижавшись к нему. Кругом ни души. «Слышал, что „ты весело позабавился там с дочерью моего…“ Её ноздри слегка раздуваются, густо краснеет шея. Раскованность, приправленная острым словцом, способность краснеть на вырвавшиеся в разговоре „задница“ или более ласковое „попка“ — только усиливают его влечение к ней. Он был молодым, тот кебальеро? — В летах . — И как он тебя взял? — Врасплох: сначала сунул кольцо, потом … Тёкла шутливо дает ему подзатыльника и сбрасывает его руку колен — отстань…» — « Хочешь знать, я очень задет этим… » — « Чем же? » — «Язвительностью в письме моего отца по поводу тебя»… — « и… что ты напишешь в ответ? — „…ничего“ — „…отсутствие ответа — тоже ответ“ — „…так значит…“ — да… отстань ты, наконец! Там люди» — « Этот ?» — шепчет, дурачась, Вольфганг. — Хотя бы и этот , — оглядывается Тёкла на остановившегося невдалеке тощего с бородкой случайного прохожего…

АНТРАКТ

Я оставил их на площади, на городской скамейке, дурачившихся на виду у всего Аугсбурга под закатным октябрьским солнцем. Я оставил их надолго, более чем нá год. Думаю, это были для них счастливые дни, растянувшиеся во времени по воле обстоятельств. Может быть, это последние деньки их беспечной вольной жизни.