Александр Кириллов - Моцарт

Мсье Фиала 205 205 Фиала (Йозеф) (1754—1816), гобоист. При посредничестве Л. Моцарта переехал в Зальцбург, где проработал до1785 года. собирается покинуть своё место в [оркестре] Мюнхена и переехать в Зальцбург [Леопольд спешит предупредить сына]. Он встревожен ходом дел в связи со смертью курфюрста [Максимилиана III], и все люди мало-мальски разумные должны понять, что будет еще хуже после смерти здравствующего ныне курфюрста, потому что двор, в особенности это касается музыкантов, переполнен сверх всякой меры… Музыканты из Мангейма разделены на 3 класса: первые — это те, кто сейчас в штате, и надеется сохранить своё жалованье полностью. Второй класс : кто уповает на то, что продвинется по службе, но это сплошь старики, они умрут раньше, чем получат повышение. 3-ий класс : это пенсионеры, которые не зависят от службы. Музыканты двух последних классов уже потеряли здесь и там по 100 fl. в зарплате, и даже больше… Что ожидает их, когда курфюрст перейдет в мир иной».

А меня он любит, — отложив письмо, смотрит на меня Вольфганг, оправдывая (и уже не в первый раз) отказ курфюрста, пусть и косвенный, взять его на службу. А он меня любит — настаивает он так потомý, что отказы-то косвенные. Его: « а меня здесь любят», — сильно отдает неприкрытым детским упрямством, с которым он упорно выстраивает вокруг себя своего рода «заповедник» — территорию любви. «Меня здесь очень любят. И еще больше будут любить, если я смогу помочь подъему немецкой нац. оперы?» Любовь для него родная стихия, в ней он как рыба в воде, только дыша её воздухом он в состоянии творит, и хотел бы, чтобы в этом жизненно важном для него микроклимате пребывали все без разбору. С простодушием ребенка, едва познакомясь, он рекомендует отцу «органиста, который еще и хороший пианист. Мсье Деммлер из Аугсбурга… Это гений… Служба в Зальцбурге могла бы быть полезной для него, ибо он может стать хорошим музыкальным директором… мне будет по-настоящему жаль, если он под влиянием обстоятельств собьется с пути». Это тот Деммлер, «курьезный человек», который был в восторге от концерта Вольфганга в Аугсбурге и « даже начал со мной ругаться» от избытка чувств.

Он искренне рад, «что Веберы так хорошо устроили свои дела — они зарабатывают теперь 1600 фл. — дочери положили 1000 фл., её отцу 400 и 200 как суфлеру. Это заслуга Каннабиха». И страдает, если его вынуждают идти на крайние меры, доставляя кому-то огорчение: «если бы не боязнь причинить людям несчастье, то я бы сразу выдворил её [нерадивую служанку, пьющую, и в письмах в Зальцбург, оговаривающую его перед родными]». Актерский талант помогает ему вселяться в чужие души, переживая с ними — их боль, их позор. Поэтому сам он никогда бы никого публично (если это только не шутка) не унизил бы откровенной насмешкой или едким замечанием, демонстрируя им своё превосходство. Он совсем не привык себя выпячивать на людях, даже теряется от неумеренных похвал, как случилось с ним в Мюнхене после грандиозного успеха его оперы Мнимая садовница : «Вольфган был так смущен, — делился с женой растроганный до слез Леопольд, — что отвечал [на похвалы] не иначе, как только кивком головы или пожатием плеч».

Вообще, его манера выдавать желаемое за действительное, заполняя пустоты вокруг себя выдуманными чувствами, опасна. Там, где желания берут верх, пискнул во мне мой упрямец , часто нам приходиться вспоминать, что жизненное пространство неоднородно: где-то палит солнце, где-то спасительная тень, а где-то дождь хлещет по щекам, ветер рвет шляпу, заставляя бежать за ней вдогонку, извалявшись в грязи… Этот «тренинг выживания» он стал осваивать в Мангейме не без помощи графа Савиоли, Каннабиха, курфюрста Карла Теодора, несколько месяцев морочивших ему голову, — вселяя, виляя, дразня надеждой… «А он меня любит» — каплет мне в ухо ядом его упертый блаженный голос, и я отрываюсь от книги, чтобы перевести дух.

ХЕЛЬСИНСКАЯ БИБЛИОТЕКА

Из окна хельсинской библиотеки мне виден угол университетского здания и часть сенатской площади. По ту сторону площади бегут трамваи, горят огни, там светло и людно; здесь тихо, ни души. Булыжная мостовая свербит на ветру, покрывшись белыми мурашками. Под окном одиноко темнеет бронзовая голова Александра I, увенчанная лавровым венком; зеленеет ковер из подмерзшей травки, и чугунная ограда, мрачно отделяет библиотеку от проезжей части. Яркая процессия машин, время от времени надвигающаяся со стороны площади, засвечивает фарами край окна. За спиной у меня расходятся лучами книжные полки. Можно вдыхать устоявшийся запах нетронутых книг, путешествуя от полки к полке. Над каждой из них витает своей неуловимый аромат: сандал источают книги о Шиве, тончайшие вкрапления апельсина подают сигнал, что рядом испанская литература, ванилью пахнут книги латинской Америки, сушеной вишней благоухают малороссийские, запах антоновки впитали корешки российских. Но я иду на запах пива и колбасок, который меня исподволь призывает и манит к немецким фолиантам. Внизу снуют, бесшумно появляясь и исчезая, лунатики -читатели. Их блуждающие макушки, как планеты, движутся в космическом мироздании — обособленно и целеустремленно. Этот космос хельсинской библиотеки бесконечен. Затерявшись в нем, можно оказаться потерянным не только для собственной судьбы, но и для времени, из-под власти которого день за днем стремится ускользнуть душа, чтобы потом вечно блуждать здесь по необозримым просторам её вселенной.