Александр Кириллов - Моцарт

После 20 ноября он уже не поднимается с постели.

К вечеру 4-го — приходит Софи. «Слава Богу, — встречает сестру Констанца, — сегодня ночью ему было так плохо, что я уже думала: он не переживет этого дня».

Дайнер проводит ночь на 5-ое в доме Моцартов. Незадолго до полуночи прямо из театра приезжает доктор, за ним Франц Зюсмайр. Мурлыкая понравившийся мотивчик доктор шепчет Францу, что эту ночь маэстро точно не пережить. И делает ему очередное кровопускания, что и явилось причиной скорой смерти. И без того ослабленный организм перестал сопротивляться и Вольфганг, потеряв сознание, впал в кому.

Констанца прячется у себя в комнате. Но он и не зовет её — даже проститься. Лишь в первые минуты прихода Софи, когда она склоняется к нему, он вспоминает о жене: «Ах, милая Софи, хорошо, что вы здесь. Сегодня ночью вы должны оставаться тут, вы должны видеть, как я умираю… Я ведь уже слышу дыхание смерти, и кто же поможет моей любимейшей Констанце, если вы не останетесь [?]»

. «Стоп! — кричит режиссер и садится ко мне на постель. — Забота о жене, да! Беспокойство, как бы её не напугать своей смертью, желание облегчить ей эти минуты, всё тут присутствует — не должно быть слышно в твоих словах только боли, что ты от неё „уходишь“ , разлучаешься с любимой. Михаил Булгаков даже не мыслил себе, что в момент кончины с ним не будет Елены Сергеевны. Они единый организм, одно целое. Чехов же, взяв из рук доктора шампанское и выпив до дна, бросил жене „Ich stérb“ („Я умираю“) — и отвернулся к стене. Чехов и Моцарт, в отличие, например, от Булгаковых, привыкли в одиночку справляться со своими бедами. Я как будто слышу слабый хрипловатый голос и вижу чеховскую усмешку: „Разве смерть (строго говоря) — не истинная и конечная цель нашей жизни? Я за пару лет столь близко познакомился с этим подлинным и наилучшим другом человека, что её образ не только не имеет теперь для меня ничего ужасающего, но, напротив, в нем довольно много успокаивающего и утешительного! И я благодарю Господа моего за то, что он даровал мне счастливую возможность познать смерть, как источник нашего подлинного блаженства“. Разве эти слова не передают душевное состояние умирающего Чехова, озвученное Вольфгангом в последнем письме к отцу? Какая оставленность у обоих — он и пустыня — вот судьба».

« Но прежде я наделаю в штаны, как паршивец Трацом — с вызовом, всё еще противясь судьбе, улыбаюсь я, показав испуганной Софи язык»…

ДО БОЛЕЗНИ

Пока мы проговариваем текст будущей сцены, Агнешка переодевается. Мы в автобусе одни. Я рассеянно листаю журнал, подаю реплики и стараюсь казаться невозмутимым, доброжелательным и внимательным. И хоть я из кожи вон лезу, чтобы она заметила и спросила, что со мной, почему я такой отстраненный, почему не ласков как обычно, не делаю попыток обнять её, всё напрасно. Агнешка или совсем не догадывается, чего я от неё жду, или попросту не замечает ни моего настроения, ни моих усилий обратить на себя внимание. Она роется на диванчике в ворохе женского белья, подбирая себе ночную сорочку, панталончики, чепчик. Салон автобуса загромождают вешалки с костюмами. Белье свалено без разбору на спинку дивана. Агнешка в темно-синем халатике с желтыми цветами, стоя коленками на сидении, прикладывает к себе то одну вещицу, то другую. Текст выскакивает из неё автоматически, пока её взгляд блуждает на отобранном белье, которое, примиряя, она отбрасывает — одну вещь за другой. Длинные волосы откинуты за спину, в руках очередной чепчик. Услышав, что я замолк, Агнешка оборачивается. Пурпурная шаль, которую она смяла коленями, сползла с дивана. Вместо халата, валяющегося рядом, на ней розовая ночная сорочка с белым кружевным воротничком. Её-то она и пытается снять, задрав вверх скомканным подолом, не отводя от меня глаз — мол, будешь продолжать? С явной робостью спрашиваю: «при моем возвращении ты [надеюсь] будешь больше рада мне́, чем деньгам?» И вдруг взгляд её помягчел — небось, вид у меня был пренесчастный. Она хохотнула, стащив наконец с себя ночную сорочку и оставаясь в одних чулках. Я даже сжал кулаки, чтобы остановить предательскую дрожь. Сам не знаю, с чего я вдруг вздернулся: от немедленного желания или от поразившей меня красоты её тела на пурпурной шали в лучах закатного солнца. «Сегодня, мой… муженёк, конечно, будет в Brader [очевидно, Prater (главный парк в Вене)] в большой Com… », — в её глазах, выглянувших из кружевного подола, вопрос. «Я не мог разобрать эпитета [бормочу я] перед «муженёк» — и предполагаю, что Com : должно означать Compagnie 122 122 компания , но кого ты имеешь в виду под grande compagnie , я не знаю». Агнешка, сидя на пятках, выгребает из груды белья белый топик, обшитый кружавчиками, и надевает на себя. Я подбираюсь к ней, опустившись на колени, продолжая произносить свой текст уже неформально, не отрывая от неё глаз, как индус, гипнотизирующий змею. « Знала бы ты, что я вытворяю с твоим портретом?» «Именно, и лучшего слова тут не найти: вытворяю» . Она почувствовала мои горячие пальцы, высвободила из-под себя ступни и прилегла поверх накидки, набросив на живот темный халатик. « Ты, конечно, смеялась бы… Я и сам смеюсь, и всё-таки вытворяю» — это не фантазии, он действительно так переживает , — шепчу я, вжимаясь щекой в её теплую ногу в прозрачном чулке. «Он, то есть я, переживаю, что у меня нет твоего портрета, а то бы…» Поймав её взгляд, опять возвращаюсь к тесту: «Оставь эту меланхолию, прошу тебя! Надеюсь, ты получила деньги? » Чулок источает сладкий запах её кожи. «Его чувственность на всем оставляет отпечаток желания, — шепчу я, скользя щекой по шелковому чулку вверх к халатику, брошенному поперек тела, не зная — оттолкнет она меня или нет. «Например, когда я извлекаю его [портрет, конечно] из заточения, — выдавливаю я вымученную улыбку, — я говорю: Бог благослови тебя, Штанцерль! » Халат сполз с её живота и свалился на пол. « Боже», — шепчу я. И что за ослепительная картина открылась там, где, раскинувшись, сливаются вместе две возвышенности в темных ажурных чулках, а в нежной кремовой лощине, едва намеченные кистью, очертания бледно-розовых лепестков такой нежности и красоты, что дух вон. «Ревностно блюди твоё милое гнездышко, дорогая, ибо мой проказник этого заслужил определенно; он хорошо себя вел и не желает ничего другого, как только владеть твоей восхитительной […] Вообрази шельму, пока я тебе это говорю, он выбрался на волю и вопрошает, с ходу получив от меня щелчок — но малый не промах […] И теперь хулиган покраснел еще больше, но не дает себя обуздать». Щека соскальзывает по шелковистым узорам чулка, и вдруг, как спущенный на воду корабль, качнувшись на теплой волне, благодарно и вожделенно выходит в открытое море. Мои губы припадают, едва ощущая теплый вкус, заполнивший всего меня, вливаясь в меня густым нектаром, солнечным закатом, дрожа и мерцая всеми клеточками моего тела. « Бог, благослови тебя, шельма — повеса [или лучше бездельник, но точнее: сладковзрывающийся при сжатии] — кончик [он же шило, остриё] — пустячок — толкай-глотай!» 123 123 Grüß dich Gott Stanzerl! Grüß dich Gott Spitzbub — Knaller/baller — Spitzignas — Bagatellerl — Schluck und druck! Я закрываю глаза, не в силах больше бороться. Её руки лежат у меня на лице, скользят по моей спине, прячутся у меня под мышками, забиваются в бессилии между ног. Её лицо выглянуло из блузки — взошло и долго сияло надо мной, и закатилось за сброшенной в кучу одеждой. «И когда я сую его обратно, стараюсь, чтобы он помаленьку проскользнул, при этом говорю: Nu-Nu-Nu-Nu!.. 124 124 (нем.) Момент, миг. И с последним толчком: доброй тебе ночи, мышонок, спи сладко. Думаю, здесь я говорю что-то очень глупое (для всех, по крайней мере), но не для нас с тобой, правда… для нас это совсем не такая уж глупость» .