Реваз Мишвеладзе - Избранное

— Пожалуйте, — она стянула с калитки металлический обод. — Давно зовете, сударь?

— Дома, кроме вас, нет никого? — Никуша локтями оперся о верхнюю планку калитки.

— Мужика утром позвали на гору Мухудо, на вторую прополку. Входите, сударь, сделайте милость.

— В такую грязь мотыгой особенно не поработаешь.

— Да кого это нынче беспокоит. Утром кликнули, он и побежал. Нашу кукурузу — вон сами изволите видеть — сорняк заел, а все потому, что времени не хватает. Что делать — один он, мужик, руки до всего не доходят.

— Беда случилась, сударыня, вот ведь какое дело…

— А что такое, мил человек?! — старушка поднесла руку к подбородку. — С кем беда?

— Робинзон помер.

— Да что вы говорите?! — воскликнула она. — Он же утром к нам заходил, медного купоросу взял, раствор для опрыскивания собирался разводить.

— Да… А я вот к нему пришел, гляжу, а он в винограднике лежит, мертвый.

— Где? Да как же так сразу? Господи! А что, если он еще… — старуха хлопала себя по коленям и вертелась на месте.

— Нет, сударыня, мертвый он, совсем. Часа три, как преставился, не меньше.

— Что же нам делать? Как быть? Если б мужик мой хотя бы был дома… — мельтешила и восклицала старуха.

— Теперь уж ничего не сделаешь, сударыня. Но вам надо бы пойти со мной. Умершего прибрать надо…

— Сейчас… Я сейчас, сударь, сию минуту иду. Конечно, а как же.

Старуха зашла на кухню и вскоре вышла оттуда в другом платке и без фартука. Затем она поднялась по лестнице, встала на носки и крикнула в сторону дома, нависающего по другую сторону ущелья:

— Анета! Анета!

Прислушалась и, не дождавшись ответа, обернулась к Никуше:

— Куда там! Анету средь бела дня дома на веревке не удержишь.

В гору они поднялись молча, нетвердой стариковской поступью.

Когда вошли во двор и старуха увидела лежащего на циновке покойника, она негромко воскликнула: «Ах, бедняга Робинзон!» — и ударила себя по щеке.

Внизу, у камина, нашли прислоненную к стене тахту. Вынесли ее, поставили под липой и веником обмели паутину и пыль. Пыхтя и отдуваясь, с трудом перетащили покойника и уложили на тахту. Никуша достал из сундука белоснежную простыню и укрыл ею усопшего. Простыня оказалась коротка: ноги торчали из-под нее.

Потом старуха вышла на балкон, разок глянула на сидящего под липой без шапки Никушу и громко, пронзительно заголосила:

— Ой! Ой! Ой! Ой!

От ее воплей у Никуши мурашки побежали по спине.

«Ну и голосина!» — подумал он.

Старуха еще некоторое время голосила на веранде, потом взяла там табурет и, спустившись во двор, села под липой неподалеку от покойника.

— А вы, сударь… Я вас частенько здесь видела… — спокойно и тихо спросила она Никушу.

— Я старый друг Робинзона, из села Схлте, пришел его повидать, и вот…

— И не говорите, сударь. Что такое наша жизнь? Мгновение — и нет человека. Но все же так сразу, в одночасье…

— Да не так уж и сразу, сударыня. Сколько нам мучений, страданий и лишений пришлось перенести в войну. Даже удивительно, что до сих пор дотянули.

— Вы вместе на фронте были?

— Да, вместе воевали. — Никуша соврал, поскольку чувствовал, что старухе будет приятнее представить их боевыми друзьями, подружившимися в огне сражений, а не в ткибульском поезде после демобилизации.

— А какая в этот год кукуруза у вас в Схлте?

— Кукуруза ничего. А вот фруктов, похоже, никаких не будет в этот год.

— И у нас то же самое. В цветение морозом прихватило и сгубило все как есть.

С минуту молчали.

— Так мы ни до кого и не докричались, сударыня? — спросил Никуша и согнал муху с простыни.

Старуха встала, опять поднялась по лестнице и, облокотись о перила балкона, заголосила в сторону домов на склоне горы Хуха:

— Ой! Ой! Ой! Ой!

Она прислушалась к эху, откликнувшемуся на ее вопль. Еще разок растерзала воздух пронзительным воплем. Затем принесла с веранды стул и поставила Никуше:

— Садитесь, сударь. Устанете на ногах.

— Спасибо, не стоило беспокоиться обо мне.

Никуша подвинул стул в сторону, примерил его и, убедившись, что он не шатается на неровности, сел.

— Время-то какое, что же он в такую пору преставился, — проговорила старуха, прижав ладонь к подбородку.

— Что вы сказали, сударыня? — Никуша поднес к уху руку воронкой.

— Плохое, говорю, время, никого в деревне не осталось, все разбежались, разъехались: кто на работы, кто на добычу. Хоть бы Бачули оказался на месте.

Бачули был единственный сын Робинзона. С женой и детьми он жил в городе, работал на мебельной фабрике начальником цеха прессованных опилок.