Реваз Мишвеладзе - Избранное

Дверь Лаврентию открыла седая женщина в фартуке.

— Простите, Нестор дома?

— Да, да. Пожалуйста, входите.

— Вы…

— Я его теща. Входите, входите.

Лаврентий вошел. Теща подала ему стул и, извинившись, сказала:

— Он купается. Если что-нибудь срочное, я скажу и потороплю.

— Давно он в ванной?

— Только что вошел, но какое это имеет значение.

— Ничего, я подожду.

— Погодите, я сейчас спрошу. — Теща подошла к дверям ванной: — Нестор, слышишь? К тебе гость.

— Кто такой?

— Кто вы? Как ему сказать? — с улыбкой спросила теща.

— Лаврентий, скажите, Микаутадзе.

— Лаврентий Микаутадзе! — крикнула в дверь теща.

— Пусть войдет, — послышалось из ванной.

Теща отошла от двери.

— Если дело срочное, пожалуйста…

Лаврентий снял плащ, перебросил через стул и толкнул дверь ванной.

— Лаврентию наше почтение. — Из пенистой ванны высовывалась лысая голова Нестора. — Извини, пожалуйста, Лаврентий.

— Да что ты! Это ты меня извини.

— Огорчили мы тебя сегодня, но что поделаешь, случается.

— Бывает и хуже, Нестор, не о том речь. Но что я кому худого сделал, за что вы со мной так?

— Человека понять нелегко, Лаврентий. Видно, некоторым стоит оказаться перед избирательной урной, так всякая пакость и лезет в голову, вся злоба так и закипает. Разве такое звание должно присуждаться тайным голосованием? Настоящий мужчина встанет и во всеуслышание скажет свое мнение.

— И все-таки как ты думаешь, кто «против» проголосовал?

— Не спрашивай об этом, Лаврентий. Нас там было пятеро. И все пятеро мы должны поровну поделить и тот один голос «за», и четыре «против». Оправдываться теперь перед тобой и выдавать себя за чистенького нехорошо.

— Кто-нибудь показал всем свой бюллетень?

— И этого я не могу сказать.

— Ты лично «против» голосовал?

— Лаврентий, прошу тебя по дружбе, не ставь меня в затруднительное положение. Думай обо мне как знаешь, во что меня ценишь, так и цени. Тайное это голосование, черт бы его побрал совсем, и пусть уж остается тайным. Я не смогу тебе доказать, что голосовал «за», да и не попытаюсь это сделать. Да и какое значение имеет мой голос? Проголосуй я «за» или «против», все равно ничего не изменилось бы. Я никому в друзья не набиваюсь. Пусть каждого своя совесть судит.

— А то, что меня так обидели? Унизили!.. То, что я веру потерял!..

— Во что ты веру потерял, чудак?

— В бюро нашей секции.

— Это не беда. Мы сегодня есть, а завтра нас не будет. Вы нас выбрали, вы и переизберете. Главное — не потерять веру в то дело, которому мы всю жизнь посвятили. Шашки непростая игра, мой милый. Если помнишь, первым чемпионом нашего города был именно ты, а не кто-нибудь другой. Тогда у нас была одна-единственная стоклеточная доска, и чемпионат растянулся на целый месяц. Что значит — обидели, сердце разбили? У людей, мой милый, случается, сын погибает, единственный кормилец, и ничего, ходят, живут. Да если ты признаешься где-нибудь, что из-за этой республиканской категории у тебя сердце разбито, тебя на смех поднимут. Ступай себе с богом и спи спокойно. Чего сегодня нет, завтра будет.

Он сидел на холодном камне у развалин храма Баграта и смотрел на город.

Здесь, на холме, ветер задувал злее. Он носился по полуразрушенной обители Багратидов, со свистом протискивался сквозь узкие обомшелые окна и пропадал где-то далеко в долине Риони. В городе один за другим гасли светильники. Город засыпал. Человек не помнил, как поднялся сюда. От пронизывающего холода и промозглого ветра сводило скулы, но он никак не мог уйти домой.

«Что же сегодня был за день? Что с нами случилось?» — думал Лаврентий, и ему хотелось, чтобы все, что с ним произошло в этот день, оказалось сном. Хотелось забыть пятерых мужчин — бюро шашечной секции, из которых только один оказался порядочным человеком.

«Если так… если все это так, на кой шут мне их звание, на кой черт оно мне сдалось! Хорошо, что все наконец открылось, не то ходил бы всю жизнь как слепой щенок».

Внизу, по улице, прилепившейся к склону Укимериони, пошатываясь брел пьяный. Он неверным голосом напевал прихваченную из застолья песенку. Порой он останавливался, вслушивался в ночь и кричал: «Эгей!» Может быть, ему хотелось разбудить уснувший город.

Перевод А. Эбаноидзе.

Все устроилось так, как мне хотелось. Машину я оставил внизу, у обочины дороги (не одолеть ей было этот подъем), и, как только подошел к воротам, услышал голос Спиридона. Я огляделся. Хоть и не видать было самого Спиридона, но голос его я узнал — густой, с баском, чуть осипший, но все еще мощный. Трудно было понять, с какой стороны сада окликает он меня.