Реваз Мишвеладзе - Избранное

— Ага. — Парнишка вновь приник к иллюминатору.

— А меня не знаешь? Не признаешь? — от восторга и удивления мужчина даже перекрестился.

— Не-е. А что, должен бы знать?

— Плясун я, парень! Бухути Герсамия!

Парнишка долго изучал лицо спутника, но так ничего и не вспомнил. Однако решил, что признаваться в этом не стоит.

— В этой шляпе тебя и не узнать…

— Во-во! — усатый сорвал с головы шляпу и сунул ее между колен. — Жена все уши прожужжала: озябнет, мол, у тебя голова-то, а так и сроду ее не носил! Вообще здесь теплее, чем в наших краях. Прилетел, понимаешь, в пуловере да в кашне, а тут в сорочках разгуливают…

— Ага. И женщины здесь так: раз — и уже по-весеннему ходят…

— Ты где работаешь?

— В Ак-Булаке. Не работаю, учусь только. В гужевом училище. Три года отпыхтеть надо. Не техникум, конечно, но все ж таки… Пока на первом курсе. Учеба и не начиналась еще. Летом сдал экзамены — и прямо на практику погнали.

— Понимаю, понимаю… В самом Ак-Булаке ваши?

— Двадцать километров оттуда. Вообще близко. В лесу живем, в глубине.

Самолет набирал высоту, и все та же миловидная, похожая на японскую куколку стюардесса предупредила, чтобы пока не отстегивали ремни.

— Еще чего, будто помогут эти ремни, если что! — возмутился парнишка.

— А то нет! Случись авария, люди без них в кашу б смешались!

— Значит, для того они, чтобы родные на земле своих покойников с чужими не спутали, побыстрее разобрали, — усмехнулся парнишка.

— Э-эх, если самолет упадет, родимый, то будь здоров — не то что ремень, господь бог не поможет! Н-да… А фамилия у тебя какая, как ты сказал?

— Не говорил еще. Кучухидзе я, Мерабом звать. А так Сипито называют.

— Это ты чей, из каких Кучухидзе?

— Отца Сашей зовут. Ты не знаешь. В Цхалтубо работал завсекцией в магазине. Нервничал много, и в сорок лет давление прижало. На два года слег. В позапрошлом году не вытерпел и опять в магазин пошел работать, а там, ведь знаешь, всякие нервы перетрутся. Опять давление поднялось, и вышел на пенсию.

— Саша Кучухидзе… Саша Кучухидзе… — бормотал усач, уставившись в потолок, и затем заключил: — Нет, не припомню.

— Говорю же, не знаешь ты его.

— А практика сколько длится?

— Шесть месяцев.

— Выходит, отпуск-то тебе еще и не положен?

— Ждал я отпуска, как же! Держи карман шире! — Сипито ухмыльнулся и потянулся в кресле. — Телеграмма — и дело с концом.

— Какая телеграмма?

— Обыкновенная: отец, дескать, умирает, успей попрощаться.

— И клюют на это?

— От руководителя практики зависит. Иной раз и по настоящей не отпустит.

— Хороший руководитель-то?

— Ко мне — ничего, так — не знаю.

— И сколько дней дали?

— Неделю.

— Ждут небось тебя?

— Вообще-то не сегодня. Не знаю, на кутаисский рейс билет когда достану. А про телеграмму я им сам написал, и текст тоже. И чтоб две отстучали — одну мне, вторую руководителю, ясный ход.

— Ты мне, Сипито, вот что скажи: с работой не тяжело?

— Вначале — было… Ну, да ведь знаешь, наши — они не пропадут нигде. Бригадир попался, подлюга, такой — и на шаг никуда не отпускал. С утра до вечера житья от него не было, душу его!.. Ну, нам, первокурсникам, невтерпеж стало, сам понимаешь. Что делать, думаю? И придумал: воду ему в постель подливал! По-другому нельзя, таким спуск давать — только себя гробить. Вечерком, понимаешь, прокрадусь к нему и бац! — всю банку на кровать опорожню. Раз пять так сделал — и что ты думаешь? Человеком стал! Сейчас — как шелковый! А снова начнет — я опять банку возьму, и пусть отряхивается, сколько хочет!

У Бухути от смеха выступили слезы на глазах.

— Точно, иначе оседлает тебя! Главное, родимый, не бойся!

— Что поделаешь. С ними подогнешься — так все училище по тебе пешком протопает, — рассуждал Сипито.

— А с едой как?

— По-всякому. Мы в столовке питаемся. Утром тебе — чай да каша, в полдень — борщ и каша, вечером — чай и каша…

— Неужто хватает тебе?

— Первый месяц не хватало. Сейчас привык, еще остается даже.

— Мяса хоть дают?

— В обед, вареное. Ма-аленькие кусочки нарезают. Когда обносят, паршивое дело: иной ухватит три куска сразу, а другому потом — шиш. Я засек: как только миску поставят, я ее сразу цап — и ласково так остальным: «А ну, ребята, угощайтесь!» Тут уж застыдятся, по одному берут, потому как другие видят. Вот так всем предложу, а потом миску перед собой ставлю. Они свой кусочек жуют, а у меня в миске меньше трех-четырех не остается. Я и говорю: в любом деле свою засечку отыскать надо.