Евгений Чижов - Собиратель рая

Лера слушала с интересом, в котором растворилась, по крайней мере отчасти, ее отдельность.

— А мне еще знаешь, как снилось? Будто я плыву на соревнованиях — я в детстве и потом, в институте, плаванием занималась, — хорошо плыву, выхожу вперед, финиш уже близко, на трибунах битком, все на меня смотрят — и вдруг понимаю, что я без купальника, забыла надеть! Пока я в воде, с трибун этого не заметно, но, как только стану выходить на финише, все, конечно, увидят. Я не знаю, что делать, пытаюсь плыть медленнее, пропускаю вперед одну, другую, остаюсь последней и начинаю тонуть. И еще стараюсь скрыть, что тону, поменьше трепыхаться, чтобы не привлекать внимания. Помню, даже думала: сейчас утону, и всё, никто меня ни в чем обвинить не сможет, скорей бы уже! Ухожу под воду, задыхаюсь, не выдерживаю, начинаю всплывать и просыпаюсь… — Лера рассмеялась, отпила вина. — Вот каким сном меня Король наградил. А теперь и тебя тоже. И Вику. Про Боцмана не знаю, мы с ним о снах никогда не говорили, но думаю, что и он от чего-нибудь похожего среди ночи подскакивает. Можешь у него спросить при случае.

— Обязательно спрошу.

За столом, где играли в шахматы, тем временем разразилась давно назревавшая ссора. Михалыч проиграл и, обвинив в своем поражении Юрчика, путавшего его своими комментариями, обрушился на него с трехэтажным матом. Тот начал было возражать, но Михалыч рассвирепел от этого еще больше, и Юрчику пришлось спасаться бегством. Ему вслед полетели через головы Карандаша и Леры шахматные фигуры, Карандаш смеялся, глядя на метавшего фигуры Михалыча с перекошенным от злости лицом, но голову все-таки пригибал. Лера, сидевшая к шахматному столу спиной, и бровью не повела, даже не обернулась. Вместо этого она снова поднесла к губам мундштук и затянулась, полузакрыв глаза. “Держит стиль, — подумал Карандаш, — это она умеет. Тоже у Короля научилась, не иначе”.

— Это он тебе мундштук подарил?

Кивнула:

— Вещь, а? Есть у Короля чувство стиля, этого у него не отнимешь.

Карандаш вообще-то терпеть не мог слова “стиль” и всех его производных.

— Стиль — это порок. Это Дега сказал, художник.

— Ничего он, твой Дега, не понимал. Ему бы только балерин рисовать да на старости лет голых теток. Стиль — это и есть свобода: самодостаточность и неслучайность. То есть всё, что нужно. Если он у тебя есть, то ничего больше не надо, а если нет, то ничем ты его не заменишь.

— Это ты мне сейчас словами Короля говоришь, практически слово в слово. Так и слышу его голос.

Лера пожала плечами — мол, считай как знаешь. А потом, очевидно, в отместку за разоблачение, задумчиво произнесла:

— Понимаешь, в чем дело… С ним я неповторимой себя чувствовала, а без него — баба как баба. Как любая другая. А знаешь, как неповторимой хочется быть?!

— Для меня ты не любая…

— Ну, спасибо. Значит, не уезжать, да? С тобой остаться? — Она изобразила радость, но явно преувеличенную, поэтому Карандаш молчал.

— Ты станешь знаменитым писателем, будешь строчить роман за романом, зарабатывать кучу денег, я детей нарожаю, ты будешь нас обеспечивать, я — их растить… Заживем! Да, Карандаш?! Ты сколько детей хочешь? Двоих или троих?

Лера говорила быстро, уже не скрывая насмешки, а он видел, как она тонет, отчаянно барахтаясь, колошматя руками по воде своего сна, всплывая с испуганно расширенными глазами на мокром лице и погружаясь обратно под воду. И молчал.

За столом в углу Дим Димыч с Михалычем, собрав разбросанные фигуры, расставляли их для новой партии.

Через месяц Лера уехала в Нью-Йорк и вышла замуж за своего Колина. К той ночи, когда Марина Львовна, вместо того чтобы вернуться с прогулки домой, отправилась на квартиру в проезде Художественного театра, где прошла большая часть ее жизни и Королю пришлось идти ее искать, Лера жила в Нью-Йорке уже больше трех лет.

Лев смотрел на Марину Львовну сквозь падающий снег немигающим каменным взглядом, заставившим ее сперва остановиться, потом вглядеться в ответ в выступающую из стены мраморную морду, наконец узнать ее и вспомнить, что точно таким же взглядом он смотрел на нее двадцать? тридцать? — да бог знает сколько лет назад! Царь зверей в мощной гриве, увенчанной белой шапкой, озирал заснеженный двор, посреди которого застыла Марина Львовна, с каменного щита над входом в обшарпанную городскую усадьбу девятнадцатого века. Замызганные колонны по сторонам дверей, ведущие к ним ступени и побитая балюстрада на втором этаже вспомнились тоже, но не так отчетливо, они были фоном, откуда львиная голова выдвигалась ей навстречу, приветствуя ее сквозь осыпавшееся снегом время. Она не просто заставляла себя узнать, но вызывала к жизни тот взгляд снизу-вверх, дружеский и всё же всегда немного робеющий, каким Марина Львовна смотрела на нее, когда ей было лет десять или одиннадцать и она пробегала мимо, торопясь в магазин “Школьник” в проезде Художественного театра. Позже она привыкла ко льву и почти перестала его замечать, но в ранние школьные годы он играл заметную роль в ее жизни, она заранее предвкушала встречу с ним, всегда мысленно здоровалась, иногда жаловалась ему: “Тебе хорошо, ты вечный, а у меня завтра контрольная, придется шпоры писать, если училка заметит и отберет — всё, мне конец”. Лев совершенно не изменился — да и как мог он, каменный, измениться, — и точно так же не изменилась и никуда не делась та одиннадцатилетняя четвероклассница, разговаривавшая про себя с ним, проходя мимо. Марина Львовна вновь чувствовала ее страх перед грядущей контрольной, точнее, даже не страх, а смесь скуки и тоски, как перед визитом к зубному, и смотрела вокруг ее глазами, находя все новые знакомые вещи: кривое дерево с раздвоенным стволом, трещину в штукатурке через весь фасад старого дома (в детстве она ждала, что этот дом не сегодня-завтра развалится, а он вот он, стоит как ни в чем не бывало), единственное окошко под крышей другого дома, выходившего во двор торцом (каких только предположений не строила она о том, кто за этим окном живет!). И всё, что она узнавала, делало шаг ей навстречу, становилось объемным, насыщенным минувшим временем, словно внутренней непостижимой жизнью, тогда как иное, новое, вроде теснившихся повсюду иномарок, стушевывалось, отступало в темноту, растворялось в мельтешении хлопьев, чтобы не мешать обострившемуся зрению памяти видеть то, что было здесь полвека назад. Это был еще не тот двор, куда выходила ее квартира, а один из соседних, но теперь Марина Львовна была уже уверена, что найдет дорогу домой с закрытыми глазами. Нужно было только довериться той школьнице, которая знала здесь каждую трещину в штукатурке, каждую ветку торчащих из снега деревьев, потому что облазила их все. Ощущать ее в себе вместе со всеми ее страхами, тоской и тревогой всё равно было блаженством, как будто отделявшее Марину Львовну от нее громадное время, застывшее непроницаемым глухим монолитом, вдруг разом растаяло, а она и не заметила, как это случилось, растаяло и потекло. И вся прошедшая долгая жизнь, давившая изнурительным грузом, сделалась невесомой и прозрачной, словно ее и вообще не было. Марина Львовна шла по течению памяти, с каждым поворотом набиравшему силу, становящемуся увереннее, несшему ее через полутемные дворы и подворотни почти помимо ее воли. А вот и ее двор и ее дом, где в одноэтажной пристройке — ее квартира. (То есть, конечно, не ее собственная, рядом еще две семьи соседей, но все уживаются мирно, без скандалов, не то что некоторые.) Вот она, пристройка, никуда не делась, стоит где стояла. В глубине души Марина Львовна не была до конца уверена, что найдет ее на месте, тень сомнения не оставляла ее, очень уж много случалось ей в последнее время ошибаться, но на этот раз наконец-то никакой ошибки; не узнать эту пристройку мог бы только слепой: два низких окна, так что с улицы можно было заглянуть в комнаты соседей — сейчас они оба темны, наверное, соседи давно спят, — а слева от окон входная дверь, за которой ее, как всегда, ждут. Даже если сын с братом уже уснули, отец с матерью никогда не ложились, пока она не вернется, отец читал матери газеты, а мать дремала на стуле с открытыми глазами, делая вид, что слушает. Отец всегда теребил угол газетного листа, и все его газеты были с замусоленными углами. Иногда он делал паузу, чтобы отпить чаю или саркастически прокомментировать прочитанное, а мать, сидевшая с прямой спиной, медленно клонилась вперед или вбок, потом вздрагивала и выпрямлялась, устало морща лоб, чтобы отогнать сон. Марина Львовна помедлила полсекунды, гадая, кто ей откроет, мама или отец, и нажала на кнопку.