Евгений Чижов - Собиратель рая

— Ну тогда я не знаю…

— Что у нас произошло в девяносто первом году?

— В девяносто первом году? Понятия не имею. — Марина Львовна недолго делала вид, что думает. — В девяносто первом году много чего произошло.

— Имеющее отношение к названию страны, где мы живем.

Мать пожимала плечами и оборачивалась за помощью к Кириллу, но тот не должен был ей подсказывать. Он уже говорил ей правильный ответ перед тем, как войти в кабинет, и теперь ему оставалось только удивляться, как быстро он выветрился из ее памяти, не оставив следа.

— В девяносто первом Союз распался и на его месте возникла…

Алексей Петрович делал паузу, предоставляя возможность матери закончить за него. Но она молчала, с искренним интересом на него глядя.

— Слово “Россия” вам ничего не говорит?

— Как это не говорит? Конечно, говорит.

— И что же это?

— Моя родина. Я в ней родилась. И не только я — мои родители, и бабушка, и прабабушка…

— Замечательно. Прабабушка — замечательно. Так как называется страна, где мы живем?

Торопясь и заметно радуясь возвращению от разговора о неведомом девяносто первом годе на твердую почву, к тому, что сидело в ней намертво, Марина Львовна произносила:

— Союз Советских Социалистических… — И только на последнем слове при виде обескураженного лица доктора ее покидала уверенность. — …Республик?

Алексей Петрович устало кивал головой. Пусть так. Союз так Союз. Ничего не поделаешь.

— Она не исключение, — сказал он однажды Кириллу. — Почти все мои пациенты по-прежнему там живут. И переселяться никуда не собираются.

— Упражнения не забываем? — обычно ближе к концу визита спрашивал Алексей Петрович.

— Делаем, — отвечал Кирилл, — только что-то без особого результата.

— Это ничего. Ничего. Только не бросайте. Главное — регулярность. — И повторял, не глядя на Кирилла, пряча глаза в бумаги на столе: — Регулярность — наше спасение.

Иногда он говорил это даже дважды, как заклинание, словно с каждым повтором его сила должна была увеличиваться.

Упражнения заключались в том, что Марина Львовна каждый вечер пыталась пересказывать Кириллу, что она делала днем, кого встречала на прогулке, что ела за завтраком и обедом и тому подобное — всё, что могла вспомнить. Из этого, как правило, ничего не получалось: события дня к вечеру исчезали из ее памяти начисто. Марина Львовна улыбалась, как она умела, и с таким искренним недоумением смотрела на сына, будто даже не понимала, о чем он ее спрашивает.

Отдельным упражнением был пересказ вечерних новостей по телевизору. Мать преданно глядела на экран, сопереживала всему, что там говорилось (хотя Кирилл подозревал, что отклик в ней вызывают скорее интонации и выражения лица ведущего, чем смысл его слов), но каждая следующая новость стирала из ее памяти предыдущую, и в итоге не оставалось ничего.

— Что нового? — рассказывала она Кириллу за ужином. — Да всё как обычно: войны, переговоры, разные беспорядки…

— А поточнее можно? — настаивал он. — Кто с кем воюет? Где проходят переговоры? Из-за чего беспорядки?

— Ну ты же сам всё знаешь… Всегда кто-то с кем-то воюет. И беспорядки тоже всегда: митинги, демонстрации, протесты…

— Нет, так дело не пойдет. Из-за чего митинги? Почему протесты? Что им нужно?

— А я знаю? Всегда кому-то что-то нужно. Чего им не хватает, то и нужно. Дай мне уже поесть наконец!

Она взглядывала на сына умоляюще, прося увеличенными очками глазами перестать мучить ее вопросами и не вынуждать признавать очевидное: что она не помнит ничего из того, что полчаса назад видела по телевизору. Но он не сразу сдавался и какое-то время еще продолжал пытать ее, иногда давая подсказки:

— Где у нас чаще всего бывают теракты? Где почти всегда идет война?

— Ну там… где горы.

— На Кавказе?

— Я и говорю, на Кавказе.

— Ты ничего не говоришь, это я вместо тебя говорю. Так что у нас там опять стряслось?

Марина Львовна поджимала губы, обиженно отворачивалась. Слезы были на подходе. Изредка Кириллу удавалось извлечь из нее отдельные детали: цвет галстука выступавшего с высокой трибуны, усы и бороду полевого командира, чудом уцелевшие на поверхности забытого, тогда как сам владелец галстука вместе с обладателем усов и бороды и всем, что они говорили и делали, навеки уходили на дно. Река времен, уносящая в своем течении все дела людей, текла в двух шагах от Короля, он жил на ее берегу, изо дня в день глядел в ее темную воду. И неизменно видел в ней (в стеклах очков Марины Львовны) свое отражение. Народы, царства и цари бесследно тонули в пропасти забвения, а отражение Кирилла оставалось на поверхности: мысль о нем никогда не покидала Марину Львовну, была единственным, что привязывало ее к сегодняшнему дню; больше ничего в настоящем ее всерьез не интересовало.