Евгений Чижов - Собиратель рая

— Ты стонал во сне. Что тебе снилось?

Он рассказал ей свой сон. То, что было в нем мучительным, в пересказе делалось смешным, теперь он мог сам над ним посмеяться, избавляясь от пережитого страха и стыда.

— Мне тоже такое иногда снится, только я не совсем голая, а в майке, но она коротка мне и ничего не скрывает… Я ее пытаюсь книзу оттянуть, но потом забываю, и она снова поднимается, а вокруг люди… Ты, наверное, от меня этим сном заразился, а я от Короля — ему тоже часто снится, что он идет по улице голым, он мне рассказывал. Бывают заразные сны, которые от одного человека другому передаются.

— Может, это вообще всем людям снится? Как, например, полеты во сне? Каждый ведь когда-то летал, а я и до сих пор еще иногда…

— Не знаю. Вряд ли. Я у Колина спрашивала, ему никогда ничего такого не снилось. Я думаю, это только нашим снится, кто с Королем по барахолкам шарится. У него даже объяснение этому сну есть, он тебе не рассказывал?

— Не припомню, чтобы мы с ним о снах разговаривали. У меня с ним, знаешь, не та степень близости, что у тебя.

— Та степень близости у меня с ним давно была. Тогда он мне и говорил, что время, в которое живет человек, служит ему как бы одеждой, то есть дает ему свою одежду, скрывает его наготу. А у него, у Короля, своего времени нет, вот он себя и видит в чем мать родила. Не знаю, верить, нет…

— Сомнительно. Хотя кто его знает. У него со временем свои отношения…

— Можно тебя на пару минут?

— А в чем дело?

Мужик со сломанным носом, стоявший у скамейки, где отвалился на спинку другой, совсем по виду мертвый, начал было объяснять, что ему нужно от Кирилла, но накативший гул электрички за домами заглушил его слова. Тонкие губы немо шевелились на худом лице, презрительно кривившемся, когда он показывал на сидящего. И без того искаженное изломом переносицы, оно скашивалось тогда так, что на него делалось больно смотреть. Но отвернуться Кирилл не мог и всё время, пока громыхал поезд, глядел, не отводя взгляда, чувствуя растущее напряжение между глаз, словно кривизна в лице говорившего давила, вдавливалась в него. Только когда поезд стих, кривоносый догадался, что Кирилл его не слышит.

— Да подойди ты сюда, что ты встал там как вкопанный!

Подошел.

— Помоги парня до подъезда дотащить, а то замерзнет тут. Видишь, отрубился. Вроде и выпили не так много, а он уже готов. Слабак оказался. А с виду здоровый. Одному мне его не допереть.

— Да он у тебя вроде уже не дышит. Ему, похоже, всё равно теперь, где лежать.

— Не, ты что… Эй, Витёк, ты что, Витёк, коньки решил отбросить? Ты эти шутки оставь… — Кривоносый дважды ударил сидевшего по щекам, голова Витька мотнулась в одну, потом в другую сторону, как неживой предмет. Тогда кривоносый взял его снизу за отвисшую челюсть и резко дернул вбок. Витёк глухо застонал, давясь болью.

— Живой, — констатировал кривоносый. — Бери его слева, я справа. Я здесь рядом один открытый подъезд знаю, там замок сломан. За две минуты дотащим.

— Слушай, мне некогда. Я тут не просто так гуляю. Дело у меня. Важное.

— Говорю тебе, две минуты! Замерзнет человек! Давай, берись. И сумку его захвати, вон она, под скамейкой.

Когда Кирилл закинул сумку за спину, в ней что-то звякнуло. Вместе подняли грузного, заваливающегося Витька и, положив его руки себе на плечи, поволокли. Каждые несколько шагов Валера — так назвался кривоносый — совал Витьку локтем под ребро, надеясь привести его этим в чувство, тот громко рыгал после удара, но в сознание не приходил.

— Для чего тебе, урод, ноги даны?! — исходил напрасной злобой Валера. — Будешь ты идти или нет?

— Не бей ты его, видишь, бесполезно. Сами дотащим, раз взялись.

— Бесят меня такие! — хрипел на ходу Валера, придавленный тяжестью. — Не можешь на ногах держаться — не пей. Баба его бросила. Лучше б навалял ей как следует, чем так нажираться. Я от своей сам ушел, а если б не ушел, точно убил бы! Так руки и чесались… Но зачем, думаю, мне новый срок? Хватит уже с меня — шесть лет псу под хвост. Уф-ф… Давай, что ли, передохнем малость.

Положили Витька, удовлетворенно шмыгнувшего носом, на сугроб, распрямили спины и только тут заметили, что идет снег. Фонари, огни машин и окон расплылись и потерялись в нем, переулок, куда они свернули с бульвара, уперся в тупик белой сыплющейся мглы.

— Где он, твой открытый подъезд? — спросил Кирилл. — Далеко еще?

— Да здесь он, здесь, куда ему деться? Сейчас пустырь будет, за ним сразу дом.

— Ты уверен?