Александр Аннин - Бабушка

Жив по сей день и самовар тот латунный, с серебряным лужением в утробе (а может, это просто легенда, и лужение там самое обычное?). Снаружи самовар — хромированный или никелированный, уж не знаю точно, не выяснял. На нем оттиснуты клейма, возвещающие, что сделан он был «въ г. Туле Товариществомъ бр. Баташовыхъ». И украшают его сверкающую грудь широкие гроздья медалей, полученных на российских и европейских выставках. А понизу дата: 1899 г. Больше всего меня восхищала в детстве эта восьмерка: надо же, не тыща девятьсот, а тыща восемьсот!

Подарили его в последний год 19-го столетия, то есть — в 1900-й, моей прабабушке и прадеду на свадьбу. Н-да, знатной чаевницей была Мария Дмитриевна, урожденная Собакина! По рассказам бабушки, сидят, «бывалоча», родители ее у самовара, пьет Мария Дмитриевна чашку за чашкой (из гарднеровского фарфора с земляничинами расписными), оплывает потихоньку от испарины. А Николай-то Макарыч, весельчак да шутник, наклонится под стол, высматривает что-то на полу. Прабабка и спросит: ты, мол, чего там, Николай Макарыч, увидеть-то хочешь, а? Ну, он в ответ: не пойму я, Маша, куда у тебя столько чаю деется, лужи вроде под тобой не видать.

Много рассказывала мне бабушка долгими, скучными вечерами, когда мы остались с нею одни, о той внезапной, с первого взгляда, любви, что выпала на долю Марии Дмитриевны и Николая Макарыча. И не важно ей было, чт о из услышанного я понимаю, а что — нет. Сама с собой говорила. Смотрит улыбчато и скорбно куда-то в сторону и вверх, обращается к кому-то невидимому.

И говорила она, что прабабке моей было тогда семнадцать лет, и тятя ее, «гильдейный» купец Дмитрий Собакин, оптом торговавший льном и пряжей, прихворнул. А надо, «хоть плыть, да быть» — в Москву. Ехать, значится, надо, какие-то бумаги отвезти в головную столичную контору егорьевских фабрикантов, зятьев-наследников умерших один за другим братьев Хлудовых. Умереть-то Хлудовы умерли, но в Егорьевске долго еще называли их мануфактуру «Хлудовской».

Огромная Хлудовская фабрика, впоследствии названная «Вождь пролетариата», была и остается поныне в Егорьевске самой большой и красивой — с высокой башенкой, с безукоризненно правильными часами на самом верху. Бывало, остановится кто-нибудь напротив этой башни и давай подкручивать свои наручные часы — знали в народе, что Хлудовские башенные показывают время точь-в-точь.

И была там баня, любимая в городе — она, слыхивал я стороной, и по сей день гонит свой пар на радость людям.

Еще на моей памяти эту фабрику называли по-старому — «Хлудовский двор». За ним — «Хлудовские казармы», добротные кирпичные дома для рабочих. Где, бишь, работаешь? — А на Хлудовском дворе. В какую баню пойти сегодня? — А пошли на Хлудовский двор, в казармы, там нынче старого истопника смена, уж он-то парку задаст! Пар поступал в облицованную кафелем парилку по трубе, и был сырым, тяжелым и непроглядным.

Опять-таки, чуть отступая в сторонку. Был я последний раз в Егорьевске после долгой отлучки пять лет назад, в 2012-м, хоронил последнюю свою, старенькую совсем, двоюродную тетку Ларису. И горько было мне слышать в автобусе, по пути к собору Александра Невского, куда я спешил на отпевание: «У горпарка выходите?» Н-да, вот так вот, официально — горпарк… А во времена моего детства и юности парк этот именовали, как до революции — горсад. Увы, не играл там духовой оркестр, как в старой песне, зато были танцы под вокально-инструментальный ансамбль. Теперь канули в небытие те наименования, те отголоски ушедшей старины — «горсад», «казармы», «ремесленный сад», «фубры» (это кирпичные бараки довоенного «фонда улучшения быта рабочих», именно так расшифровывается «фубр»).

Скажи нынче кому-нибудь: «Был сегодня в корейском магазине», так ведь не поймут, переспросят — мол, где-где? А лет сорок — да какое там, сорок, еще лет двадцать назад! — все знали, что «корейский» — это самый большой в старом городе магазин одежды, его до революции корейцы держали, торговали всякой всячиной. Мир вашему праху, корейцы егорьевские, сгинувшие в годину революции и похороненные неизвестно где [9] Недавно магазину официально присвоили название «Корейский», которое когда-то было прозвищем: знать, новый хозяин — такой же ревнитель егорьевской старины, как и я. .

Магазин, построенный на Соборной, а ныне — Советской площади аж в семидесятых годах девятнадцатого века, во времена моего детства и юности именовали, как до войны — «Мосторг», а напротив него — магазин-близнец, тоже продуктовый, называли «Торгсин». Там и впрямь вроде был торгсин в конце 30-х годов, перед войной….